Аномалия. Вот ее ответ.

Каждый понимал, что этот человек, который лежал и тихо догнивал, снедаемый бактериальной инфекцией, был заражен не менее месяца, ведь только три недели он провел на землях Херцкальта.

Но люди столько не живут, обычные люди сгорают от чумы в считанные дни, мало кто может продержаться хотя бы неделю.

Так кто он такой? Что он такое? Нечто, притаившееся меж полей и перелесков земель самого северного надела Халдона, оно ожидало нас в своем зловонном святилище, построенном из сухих ветвей и елового лапника. И нужно обладать определенной отвагой, чтобы сунуться в логово этого нечто и задать ему хоть один вопрос.

— Готовы? — спросил я жреца и колдуна.

Мужчины, затянутые в кожаные костюмы, с огромными нелепыми масками на головах, с убранными под шапочки волосами, синхронно кивнули в ответ. Готовы, они давно ждали только меня, предводителя группы, который намеренно медлил.

Но время сборов подошло к концу. Приказав своим дружинникам отступить в сторону и, в случае чего, держать оружие наготове, я взял из рук Грегора обычное копье и сделал судьбоносный шаг в сторону опушки. Туда, где скрывался странный чужак.

Когда до шалаша оставалось метров тридцать, я услышал какой-то шум, а уже с расстояния десяти метров понял, что слышу песнь. Тяжелую, печальную песнь на языке северных варваров. Этот гортанный и тяжелый язык, на слух похожий то ли на шведский, то ли на немецкий, был мне хорошо знаком еще со времен рейда. Именно на этом языке я слышал приказы, за которыми следовала неистовая рубка, именно на этом языке кричали воины, с которыми я сходился в рукопашном бою. Так звучали предсмертные хрипы и стоны, с таким звуком прокатывались по лесам сигналы к отступлению.

Едва мы приблизились вплотную к шалашу, песнь утихла.

Я заглянул под навес из еловых веток и увидел именно то, что описывал Грегор.

Подложив под голову потертый заплечный мешок, на ложе из веток и мха лежало тело. Это сложно было назвать человеком, так сильно его поразила болезнь. Черные, скрюченные от заразы руки, пробитое язвами лицо, гниющие губы, сквозь обрывки плоти которых проступали ровные ряды желтоватых зубов. Но что особенно привлекло мое внимание — это глаза. Серые, блестящие сталью и каким-то исступленным безумием, словно человек этот не лежал беспомощно посреди леса, укрывшись ото всех, а был готов броситься в бой.

Рядом со мной склонился Фарнир, заглянул в шалаш и Петер. Мы все молчали.

— Ах, пришли… — прохрипел северянин на довольно чистом донском. — И ты, лукавый пёс, тоже здесь… Выведал все наши секреты? Одурманил моих братьев, пёс?