В начале своего правления патриарх Адриан очень осторожничал в отношениях с Петром и ограничился тем, что публично осудил «иностранные обычаи» и в первую очередь брадобритие как «блуднический эллинский обычай», но при этом стараясь не задеть никого из важных представителей боярских родов. Адриан предает «брадобрийцев» анафеме и вопрошает у заблудших, где они полагают оказаться на Страшном Суде — «с праведными, украшенными брадой, или с еретиками-брадобрийцами»{10} .

Петровские триумфы с римскими языческими идолами остались без ответной реакции патриарха, однако, как только царь отправился в свой длительный заграничный вояж, Адриан отлучил от церкви торгового человека гостиной сотни Мартына Орленка, который заключил с правительством подряд на откуп торговли табаком. Вместе с Орленком анафеме предали и все его семейство вместе с потомством, а на его доходы от продажи табака было наложено вечное проклятье{11} . Курение табака было одним из нечестивых иноземных обычаев, так что анафема прежде всего осуждала европеизированное окружение царя и самого Петра. Но учитывая, что выпад был сделан против человека низкого происхождения, тут ясно проглядывает слабость позиций церкви, хотя и подтверждается сам факт противостояния.

Возвращение Петра из долгого заграничного турне ознаменовалось резким разрывом со старинными, читай — православными, традициями и обычаями и насильственным навязыванием европейской модели поведения и устройства общества. Что именно подвигло молодого царя к столь решительным действиям, однозначно сказать сложно. Толчком могло послужить очередное стрелецкое восстание как самое яркое проявление будущего противодействия тем реформам, необходимость которых созрела в понимании Петра и вытекала из его собственного заграничного опыта.

Но начало было символичным: 26 августа 1698 года, на второй день после возвращения, Петр собственноручно обрезает бороды у бояр, начинаяс Шеина и Ромодановского, и издает распоряжение о запрете носить бороды всем служивым людям. Теперь каждый день человек, лишившийся бороды, будет помнить о том, что он служит новой власти, и размышлять о словах патриарха и дне Страшного Суда. Осенью того же года начались массовые казни мятежных стрельцов. Петр не только лично участвовал в казнях, но и вовлек в них все свое окружение, за исключением иностранцев, чтобы через убийство, через кровь, через нарушение заповедей приобщить его таким образом к новому порядку.

Патриарх Адриан, чьи выпады против брадобрития теперь были публично проигнорированы, решил воспользоваться старинным обычаем parrhessia{12} , который к тому времени уже более тысячи лет, начиная с Феодосия Великого, служил для нахождения компромисса между царским гневом и христианским милосердием. Взяв икону Божией Матери, Адриан отправился в Преображенское, где продолжались пытки стрельцов, в надежде умилостивить разгневанного царя. Однако Петр никакой склонности к христианскому милосердию не испытывал и прогнал патриарха со словами: «К чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Убирайся скорее и поставь икону на место! Быть может, я побольше твоего почитаю Бога и Пресвятую Его Матерь. Я исполняю свою обязанность и делаю богоугодное дело, когда защищаю народ и казню злодеев, против него умышляющих»{13} .