Спустя еще полчаса Вадик записал на последней страничке лабораторной тетради все интересующие его подробности, включая адрес явочной квартиры и фамилии главарей ячейки. Единственное, чего он по-прежнему не знал, этооткуда поступил заказ на его устранение. Но этого, увы, не знал и сам Бельгенский, сейчас скорчившийся в кресле, с лужей под ним (гуманность Вадика не распространялась на то, чтобы сводить подонка в туалет), и с ужасом взирающий на спокойно курящего сигару и рассуждающего Вадика, ожидая выстрела в голову или укола с ядом в вену…

Внезапно светская беседа, отягощенная пытками, была прервана лихорадочным стуком в дверь.

— Ребятки, ну я же русским матерным языком вам сказал — никого не впускать! Даже государя императора. Если кто из полиции — посылайте их к главному полицмейстеру, — раздраженно вскинулся Вадик, на самом деле обрадованный тем, что его прервали. Первоначальный запал был растрачен на «беседу» с Яковом. Пристрелить его рука не поднималась, но и отпускать подонка пока было нельзя, а передавать дело законным властям — преждевременно.

— А про меня почему не проинструктировал, опять забыл, горе мое? — раздался в коридоре взволнованный голос Ольги.

— Душа моя, прости, но сюда тебе нельзя. Подожди меня в зале, минут пятнадцать, пожалуйста… Ну вот, друг ситный, — вполголоса, обернувшись к по-прежнему привязанному к креслу агитатору, прошипел Вадик, — забавная ирония судьбы. Именно явление особы той самой царствующей фамилии, гибели которой вы так добиваетесь, спасло вам жизнь.

Дождавшись облегченного вздоха «подследственного», Вадик, зловеще усмехнувшись, многозначительно добавил:

— На сегодня… Эй! Никита! Этого — в подвал. Запереть и глаз с него не спускать. И почему до сих пор полиция меня даже не попыталась побеспокоить, интересно?

— Так эта, товарищ доктур, — довольно усмехнулся, выворачивая руку Якову, Оченьков, — мы на улице всем тогда ж и растрезвонили, что бонбиста энтого разорвало его же адскою машинкой. Вот они уже час как и пытаются его руки-ноги отыскать. А вас спрашивали… Но мы сказали, что вы после взрыва были в обмороке и просили никого кроме государя императора и главного полицмейстера Петербурга не беспокоить.

— Ну, молодцы. С этим все пока, ведите его с глаз моих долой. Да смотрите, не перепачкайтесь.

И тут Яков, на свою голову решивший, что последнее слово сегодня должно остаться за ним, подал голос. То ли на него повлияло появление зрителей, то ли он хотел доказать самому себе, что его дух не сломлен… Так или иначе, но слова он выбрал на редкость неудачные и не подходящие к мизансцене: