— Степка, ты чего здесь жмешься? — раздался сзади голос Нюры, когда я только поднял руку, чтобы постучать.

Я оглянулся и увидел дородную, розовощекую молодую женщину с добрыми глазами.

— Я пришел по дому помочь. Может, воды надо принести или дров нарубить?

— Помощникам мы всегда рады, — улыбнулась она и показала черные руки, запачканные жирной почвой. — Вот, за огороды взялись. Скоро можно будет сажать, а пока перекапываем, сорняки убираем. Надо бы вдоль грядок лопатой пройтись. Сможешь?

— Смогу, конечно, — с готовностью ответил я, скинул тулуп и, скатившись с крыльца, взялся за лопату, прислоненную к стене.

Мы с Нюрой обошли дом и подошли к аккуратным грядкам. Муж Нюры, Николай, стоял неподалеку и, вытирая пот со лба, пил воду из берестяной посуды.

— Здорова, Степка, — приветливо махнул он рукой. — Слышал, вы уезжать собираетесь. Правда, что ли?

— Здравствуйте, дядя Коля. Да, собираемся, — кивнул я, ответив так, как обычно разговаривал Степа. Я старался быть, как он, чтобы не навлечь на себя подозрения.

— Ясно, — он плеснул остатки воды на свежевскопанную землю. — Жаль, конечно. Как же мы без лекаря теперь?

— Вчерась в лавке слышала, что к нам городского фельдшера отправят. С образованием. Ох не верю я таким образованным. Они, небось, ни про травы ничего не знают, ни про заговоры. Будут везде свой градусник пихать, и все, — Нюра недовольно покачала головой и, наклонившись к земле, начала быстро щипать молодые ростки сорняков.

— Поглядим — увидим, — ответил Николай и взялся за лопату. — Ты, Степка, там копай, дерн вдоль грядки убирай, а я здесь пойду тебе навстречу.

После того, как с грядками было покончено, помог Николаю натаскать воду из колодца в баню и в дом. Вытряхнул ковры, развешанные на перекладинах, и только после этого подошел к Нюре и попросил хлеба. Женщина с готовностью дала круглую буханку свежеиспеченного хлеба и хотела впихнуть туес с медом, но я отказался. Им нужнее.

— Степа, только будь осторожнее, — шепнула мне Нюра, когда провожала до калитки. — Не выпячивайся, чужим не доверяй и себя береги. Ох и тяжко мне с тобой расставаться. Ведь как родной стал.

Женщина всмотрелась в мое лицо, будто пыталась запомнить. Затем крепко обняла и провела рукой по волосам.

— Ты еще подрос. Совсем взрослый стал. Не позволяй Ерофею с тобой плохо обращаться. Сам знаешь, какой он человек. Хоть и лекарь, а с гнильцой.

— Знаю. Прощайте.

— Прощай, — она опустила уголки губ, но сдержалась и не заплакала.

Пока возвращался до дома, не раз встречался с неодобрительными, угрюмыми взглядами местных. Нюра — единственная, кто хорошо ко мне относился. Для остальных же я был просто сиротой, от которого никакого толку, ведь за мной нет семьи, а из имущества только тулуп с чужого плеча, пара залатанных сапог, валенки и лапти. Такого, как Степан, не хотят видеть ни в качестве жениха для дочери, ни в качестве работника — ведь я худой, словно щепка.