— Нет, я уж как-нибудь здесь. На рассвете поеду дальше, — после того, что случилось в Теневодье, я никому не доверял. — К тому же костер у меня горит — никто не подойдет.

И вдруг, будто нарочно, неподалеку раздалось волчье зазывание. Пепельная испуганно дернулась, принялась крутить головой и переступать ногами. Мужчины тоже начали настороженно оглядываться.

— Путник, волки здесь злющие. Большими стаями охотятся. Не сможешь лошаденку свою защитить, — предупредил старик. — Пошли с нами.

В это время к одиночному завыванию присоединилось еще три. Пепельная таращила глаза и убежала бы, если бы я крепко не держал ее за узду. Делать нечего, старик прав — лучше пойти к людям.

— Ладно, пойду с вами, — ответил я, вылил остатки воды из фляжки на догорающий костер и, прихватив вещи, пошел за мужчинами.

Минут через пятнадцать лес расступился, и мы вышли на открытое место с темными силуэтами домов.

— Дядька, куда барашка девать? — спросил детина, покосившись на меня.

— Шкуру сними и подели между братьями. Морозник тухлятину не примет и еще пуще нас накажет.

— Как скажешь, дядька. Сердце с печенкой тебе принесу, — пообещал он и двинулся к домам.

— Голову тоже мне принеси! — крикнул ему вслед старик.

— Хорошо! — махнул тот рукой.

Один из мужчин подошел к старику и, кивнув на меня, еле слышно спросил:

— Куда путника определить?

— Ко мне пойдет. Зачем же ваших женушек беспокоить?

Мужчины попрощались с ним и разошлись. Мы остались вдвоем.

— Как зовут-то тебя, парень? — старик поднес ко мне факел и внимательно рассмотрел.

— Степан.

— А меня Щукой зови, — кивнул он.

— Щукой? Это прозвище такое? — удивился я.

— Да, наследственность, так сказать, — усмехнулся он. — Мой отец Щукой был. Мой дед Щукой был. Если бы сын у меня родился — его бы тоже Щукой звали, но за жизнь так и не успел семьей обзавестись.

— Ясно, но мне как-то неловко Щукой вас звать. Может, имя свое назовете?

— Это надо в паспорте глянуть. То ли Артур, то ли Айвар — теперь уж не припомню. Уж семьдесят три года, как Щукой все зовут. Но ты можешь как все молодые в нашей деревне меня дядькой звать.

— Ясно. Буду звать Щукой.

При слове «дядька» мне сразу вспоминался Ерофей, а я вообще не хочу о нем думать.

— Ну пойдем, Степа, — старик потушил факел в ближайшей луже. — Живу я один, места много. И лошаденке твоей найду пристанище. Ох и старая она у тебя. Зубы-то хоть целые?

— Не все, часть уже раскрошилась, — мы пошли по песчаной дороге к одинокой избе на отшибе.

— Оно и видно. Но кормишь ты ее хорошо — шерсть не лезет и грива густая.

— Вы разбираетесь в лошадях? — удивился я, ведь небо заволокли вечерние тучи и вокруг царила полутьма: как он только успел ее рассмотреть?