— Ничего не спрашивай, — сказал я. — Перешли Глебу. И больше никому.

Танечка отрывисто кивнула.

— Только вы потом скажите, если это надо будет удалить.

Она переслала скрин. Глеб сразу сохранил изображение.

— Таня, — сказал я. — Если ещё что-то прилетит, сразу Глебу. Сама в обсуждения не лезь и не пытайся никого выводить на разговор. Скрины прислала и отошла.

Она снова испуганно кивнула.

— Я поняла. А вы… аккуратнее завтра.

— Мы постараемся… — я улыбнулся. — в разумных пределах.

— С вашими разумными пределами страшно, — шепнула она чуть спокойнее.

— Работаю с тем, что есть.

Танечка вышла. Давление шло… причем конкретное такое давление, по всем фронтам.

Глеб поднял телефон.

— Готово!

После Танечкиного скрина Федя побледнел окончательно. До этого он выглядел испуганным, теперь стал похож на бледную поганку

Глеб заметил это первым. Он вообще сегодня смотрел на Федю особенно внимательно, будто решал, куда его записать: к своим или к чужим.

— А ты знал? — зло спросил Глеб.

Вопрос прозвучал тихо, чтобы не услышали остальные пацаны. Не вышло — услышали., Марат сразу повернулся к Феде. Пашка перестал улыбаться. Рыжий отвёл взгляд от телефона. Даже Даня поднял голову.

Федя сглотнул.

— Я…

— Он знал не всё, — вмешался я. — Иначе не стоял бы сейчас здесь.

— Вы уверены? — уточнил Глеб.

Марат хмуро смотрел на Федю.

— Он с ними работал.

— Работал, — согласился я. — Но сегодня он первый вышел к воротам, если кто забыл.

Федя стоял молча. Я видел, как ему хочется спрятаться обратно за привычную мягкую формулировку, за осторожное «я не совсем то имел в виду». Но позиция у него и вправду была шаткая. Куратор сам это понимал.

— Так что Федя наш человек, — подвел я черту.

— Если вы завтра сорвётесь, — сказал Федя, — им даже придумывать ничего не придётся. Они просто вставят ваши фамилии в готовый текст. Там уже есть места…

Я сухо хлопнул в ладони. Пацаны вздрогнули, зато вернулись из своих мыслей в зал. Сейчас их можно было оставить с этим знанием, и тогда оно за ночь превратилось бы в страх, злость и десяток глупых планов. Подростковая фантазия в тревоге работает как подпольная типография: печатает дурь пачками и требует немедленного распространения.

— Теперь правила на завтра, — сказал я. — Первое. С судьями на поле не спорим. Вообще. Второе, Даню одного не бросаем.

— Я… — попытался вставить Даня.

— Сейчас не про твою гордость, — перебил я. — Третье. Леону личную вендетту не устраиваем. Он сейчас у синих, вокруг него взрослые интересы, и именно туда вас могут тащить. Кто побежит мстить Леону, тот подарит игру Кириллу.