Мы вошли в административный корпус и двинулись к моему кабинету. Возле него поставили три стула, на которых сидели Пашка и Стас.

Пашка болтал ногой и пытался заглянуть в лист, лежавший у Стаса на коленях. Стас закрывал записи ладонью и время от времени отодвигался вместе со стулом. К нашему появлению он успел добраться почти до противоположной стены.

Увидев меня, Пашка сразу выпрямился, как по струнке, а Стас сложил лист пополам и убрал в карман. Я поздоровался со всеми и остановился возле окна. Элеонора как раз села на свободный стул, и я остался стоять рядом, прислонившись плечом к стене. Из-за двери доносился приглушённый голос мужчины. Слов разобрать не получалось, зато интонация была спокойной и слегка покровительственной — это я сразу уловил. Таким вот тоном обычно спрашивали молодого, кто разбил окно, заранее зная имя виновника.

Пацаны пару раз хотели заговорить со мной, но я предусмотрительно подносил палец к губам. В коридоре висела камера, так что, как говорится, — от греха подальше.

Через минуту голос стих. В кабинете зашуршала бумага, что-то упало на стол, после чего ручка двери опустилась. Первым наружу показался лист бумаги, затем Даня собственной персоной.

Он вышел в коридор, осторожно прикрыл за собой дверь и остановился. В одной руке у него были два рисунка, другой рукой он сжимал край футболки. Лицо у пацана оставалось спокойным, хотя по напряжённым скулам и плотно сжатым губам я сразу понял, что Даня основательно зол.

— Даня, всё хорошо? — мягко спросила Элеонора.

Он посмотрел на неё, перевёл взгляд на меня. Видимо, пытался понять, сколько сейчас можно сказать и кому именно.

— Нормалек, — наконец соврал он, строя такую физиономию, что сразу стало понятно: ничего нормального нет.

— Долго тебя держали.

— Он вопросы задавал. Потом ещё рисовать заставил.

Пашка вытянул шею, пытаясь рассмотреть листы, но Стас ухватил его за рукав и вернул на место. Даня заметил это и чуть сжал пальцы. Верхний рисунок оказался смят по краям.

— Что вы там рисовали? — спросила Элеонора.

— Сначала наш отряд. Только людьми было нельзя. Он сказал, чтобы каждый был каким-нибудь животным.

Даня перевернул первый лист и всё-таки показал. Рисовал он простым карандашом, местами сильно нажимая на бумагу. В центре стояли несколько животных, которых я узнал в основном благодаря подписям.

Пашка был изображён небольшой обезьяной с длинным хвостом, Рыжий оказался лисой, Стас — совой в очках. Глеб напоминал крупного пса, который стоял чуть впереди остальных и смотрел в сторону.

Моя фигура находилась сбоку. Даня нарисовал огромного медведя с круглыми ушами и такими длинными лапами, что одна почти упиралась в край листа.