У дальнего зеркала, на мягком коврике, стоял толстяк из педсовета. Я его узнал сразу, хотя сначала даже немного засомневался, потому что вид у него был такой… непривычный, скажем так.

На товарище была точно такая же обтягивающая форма, как у девчонок из группы Элеоноры Филипповны. В руках у него были гантели — максимум по килограмму, и то, думаю, с учётом металлического оптимизма производителя.

Толстяк пыхтел.

Причём пыхтел с такой самоотдачей, будто не килограммовые гантели поднимал, а вытаскивал застрявший в болоте трактор вместе с прицепом. На каждый подъём у него приходилось отдельное «фух». На каждое опускание — ещё одно. Лицо налилось потом, лоб блестел, щёки ходили ходуном. Дышал он будто паровоз на подъёме. Последний подход он вообще завершил с таким рыком, будто сейчас сорвал мировой рекорд, после чего с победным видом уронил гантели на пол.

Гантели звякнули до смешного скромно, словно кто-то уронил связку ключей.

Я невольно хмыкнул про себя. За само желание заняться собой мужику, конечно, зачёт. Лишний вес сам себя не испугается. Только с такими весами он, дай бог, килограмма два ближе к пенсии сбросит, и если по праздникам не срываться на пирожки.

Толстяк, кстати, заметил меня боковым зрением сразу. Только сделал вид, что увидел позже. Сначала добил героический выдох, расправил плечи, вытер тыльной стороной ладони пот со лба и только потом повернул голову.

— О, здорово, Михалыч, — хмыкнул он. — А ты тут какими судьбами?

Я посмотрел на него совершенно серьёзно.

— Тренироваться пришёл.

Он моргнул, потом усмехнулся как-то уж слишком злорадно.

— А-а-а… Так ты же мне недавно говорил, что тренировки — это для слабаков. И физическая активность тормозит деятельность мозга.

— Ну говорил, — ответил я. — А теперь вот решил марафет себе навести, а то ручку стало со стола тяжело поднимать.

Толстяк заржал коротко и с удовольствием.

— Хорошо сказал, — признал он и смерил меня взглядом, в котором сквозило превосходство. — Только поздновато. Тут, брат, уже капитальный ремонт нужен, а ты с косметики начал.

Я подошёл ближе, остановился рядом с лавкой и кивнул на гантели.

— Слушай, а тебя как зовут?

Он аж обомлел сперва.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Магомед-Шарип.

Во как. Я не удержался и покосился на него. Спрашивать ничего не спрашивал, хотя хотелось. Толстяк же пожал плечами буднично.

— Мама в своё время Востоком увлекалась.

— Сильно, смотрю, увлекалась.

Он покосился на меня, чуть помедлил, потом всё-таки сказал:

— А вот фамилия у меня самая что ни на есть обычная русская. Ломов.

— Вот это я понимаю, — сказал я. — Полнота образа.