— Зависит от того, как вы привыкли понимать работу, — ответил я, положил записку на стол и одёрнул рукав чужой рубашки. — Но раз уж вы здесь, давайте без кружка самодеятельности. Что случилось?
Я сразу заметил, как её перекосило. Потому что вопросы должен был задавать не я. А я вдруг развернул всё так, будто это не я только что стоял на табуретке с верёвкой на шее, а она ворвалась ко мне с истерикой во время важного процесса.
— Что случилось? — повторила она. — У вас разбор через пять минут. Вас уже ищут по всему корпусу.
Наверху сидят директор, куратор и методист, и все ждут только вас. И если вы думаете, что после этого цирка…
Она осеклась, потому что я уже прошёл мимо неё к вешалке, снял чужую куртку и быстро проверил карманы. Ключи, смятый платок, дешёвый ингалятор.
Н-да. Отличное мне досталось хозяйство.
— Как вас зовут, кстати? — спросил я на ходу.
Она опять зависла.
— Что?
— Вас. Как зовут, синеглазка?
— Елена Сергеевна.
— Хорошо, Елена Сергеевна, — сказал я. — Пошли.
— Куда это «пошли»? — сказала она уже растеряннее. — Я вас вообще-то не приглашаю… я… я вас веду!
— Тем более, — ответил я. — Ведите, раз у нас дамы приглашают кавалеров. Я весь в вашем распоряжении.
Она оглядела меня ещё раз, уже внимательнее и с явным недоверием. Правильный вопрос у неё в глазах мелькнул, но вслух она его не задала.
Мы вышли в коридор.
Глава 3
Коридор тянулся длинный и светлый. Одинаковые двери по обе стороны, со стеклянными вставками и с ровным белым светом под потолком. Здесь всё было настолько вылизано, что у меня сразу зачесалось внутри.
На стенах висели цветные листовки про доверие, коммуникацию, личные границы и прочую гладкую муть, которой здесь, видимо, заменяли простое человеческое слово: порядок.
Я шёл рядом с Еленой Сергеевной и быстро собирал мир по кускам.
Стены гладкие, без единой царапины. Пол светлый, не дощатый, а будто литой. Двери тяжёлые, с доводчиками — сами мягко дотягиваются, без хлопка. Углы не обиты, косяки целые и краска свежая. Всё дорогое, чистое, обустроенное, только в самой ткани места уже сидела какая-то рыхлость, что ли. Слишком много лоска было вокруг.
В Союзе такого не было. Доски были проще, стены грубее, но зато страна была самой читающей в мире и человека в космос запустила. А потом в девяностые полезли все эти американские школы: ремонты, финансирование, новые вывески, импортная мебель. Как будто если открыть денежный кран, то у людей автоматически прибавятся и мозги, и хребет. Не прибавились.
И здесь, глядя на этот сияющий коридор, я видел уже следующий этап той же болезни. Всё гладкое, красивое, дорогое — и при этом конкретное такое отупение. Я таким местам не верил.