— Закрой дверь, а!

Я чуть улыбнулся и кивнул:

— Простите. Четыре.

Федя развёл руками с нарочитой снисходительностью и уже открыл рот для очередного захода про осознанность, только договорить не успел. Вышло то самое время, которое я отвёл красным на сборы.

Дверь берлоги моих пацанов распахнулась.

Даня тотчас вскинул камеру, и из открытого проёма рвануло:

— Кто шагает дружно в ряд? Пионерский наш отряд…

Красные выходили кучно, даже с азартом, уже поймав общий ритм. Елисей шёл первым, держал кастрюлю и лупил по ней ложкой в такт мелодии с таким видом, будто родился для этой ответственной должности. За ним двигались остальные — да, не радостные и не особо счастливые, только уже включённые, собранные и внутренне заряженные на упрямство.

Они вышли в коридор строем.

И вот тут надо было видеть лицо Феди. У него челюсть буквально упала на грудь, а глаза полезли на лоб. Для его картины мира эти мажоры существовали в нескольких удобных режимах: капризно саботируют, язвят, истерят или торгуются за комфорт. Картина, в которой эти же пацаны с утра пораньше вдруг выходят организованной колонной под советский пионерский марш, в его утверждённую методичку явно не входила.

Федя открыл рот, потом закрыл. Всё ещё не находил, что сказать. Лицо застыло в каком-то промежуточном положении: прежняя усмешка уже умерла, а новая реакция ещё не родилась. Из комнаты синих начали высовываться пацаны, которые, разумеется, тоже услышали шум. Они уставились на шествие с таким же обалдением, как и их куратор.

— Что такое, Фёдор Константинович? — я широко улыбнулся. — Осознанность не успела?

Он моргнул.

— Это… это…

— Как придумаете, как это обозвать, так скажете. Но могу подсказать сразу: это мотивация и дисциплина.

Я хлопнул его по плечу, развернулся, кивком позвал за собой красных, а Даня снимал всё происходящее на камеру.

— Роман Михайлович, — выговорил Федя уже мне в спину, — вы понимаете, что это очень… спорная научная конструкция?

Елисей, не прекращая долбить по кастрюле, довольно оскалился.

— Да, Фёдор Константинович. Наука требует жертв, — бросил я через плечо.

Потом наклонился к Дане:

— Снял лицо Фёдора Константиновича?

— Ага, — ответил Даня. — Очень выразительное.

— Оставь. Для архива.

Федя выпрямился, попытался вернуть себе инициативу и сухо выдал:

— Посмотрим, чем это закончится.

— Вот и я о том же, — ответил я. — Пацаны, шагом марш.

Красные двинулись дальше по коридору. Музыка гремела, Даня пятился с камерой, а Федя так и остался стоять посреди прохода.

Он ещё несколько секунд просто смотрел нам вслед и реально не знал, что сказать и что делать. В этот момент Федя меня явно ненавидел, и это, надо признать, приятно грело лучше любого утреннего чая.