На столе лежало недописанное письмо. Два слова — «Дорогая Аня…» — и дальше пустота. Что можно написать девушке, которая сбежала на край света, возможно, именно от него?

Гоги затянулся еще раз, посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Незнакомый человек смотрел на него — в дорогом костюме, с усталым лицом, с глазами, в которых не было прежнего огня. Когда он успел так измениться?

— Министр культуры, — пробормотал он себе под нос, стряхивая пепел в хрустальную пепельницу. — Влиятельный человек. Власть над миллионами умов.

И что? Аня все равно предпочла одиночество на заброшенном маяке. Николь исчезла из его жизни без объяснений. Даже простая Нина из барака не отвечала на письма.

Может, дело не в обстоятельствах. Может, дело в нем самом.

Гоги встал, прошелся по кабинету с сигаретой в руке. Вспомнил того человека, которым был еще полгода назад — голодного художника в потрепанной одежде, который рисовал от души и верил, что искусство может изменить мир.

Тот человек был наивен, романтичен, порой смешон в своих иллюзиях. Но он был живым. А что осталось от него сейчас?

— Эффективный администратор, — усмехнулся Гоги горько. — Грамотный управленец. Ценный кадр.

Он подошел к мольберту в углу, провел рукой по запыленному холсту. Когда последний раз держал кисть? Не считая вчерашнего получасового порыва после разговора с Каримом.

Раньше он мог рисовать часами, забывая о еде и сне. Каждый штрих был открытием, каждый цвет — откровением. А теперь? Теперь искусство стало для него статистикой — тиражи, бюджеты, планы производства.

Гоги вернулся к столу, докурил сигарету, сразу достал новую. Руки слегка дрожали — не от никотина, а от злости на самого себя.

Вспомнил корейские события. Тогда ему казалось, что он делает правильное дело — спасает людей от бессмысленной войны. А на самом деле просто играл в бога, решая за других, как им жить и умирать.

— Спаситель человечества, — пробормотал он, затягиваясь. — Герой. Гений стратегии.

А в результате? Крид отчитал его как нашкодившего школьника. Берия лишил любимого дела. И отправили сюда, в золотую клетку министерского кресла, где он медленно превращается в функцию.

Может, так и надо. Может, он заслужил именно такую судьбу — быть винтиком в государственной машине, обрабатывать бумаги и штамповать решения.

Гоги посмотрел на фотографию Ани в ящике стола. Светлые волосы, серые глаза, искренняя улыбка. Она верила в него тогда, в переделкинском саду. Слушала его мечты о новом искусстве, поддерживала его планы изменить мир.

А теперь сидит на заброшенном маяке и смотрит на звезды. Одна. Без него.