— А если добавить режим широкого охвата? — задумчиво пробормотал он, набрасывая дополнительную схему сбоку. — Не точечное воздействие, а площадное. Целый квадрат вражеской техники обесточить разом…

Кисть замерла в воздухе. Такое оружие было слишком мощным, слишком разрушительным. В руках Сталина оно могло изменить весь мировой баланс сил.

— Впрочем, — усмехнулся Гоги, продолжая работу, — в этом времени я уже не простой наблюдатель. Я — часть истории.

Он добавил последние штрихи — тени, придающие объем, блики на металлических поверхностях. Подпись внизу листа: «Г. В. Гогенцоллер, июль 1950 г. Для академика П. Р. Селельмана».

Отложив кисть, он откинулся в кресле и критически оценил работу. Рисунок получился впечатляющим — одновременно технически грамотным и художественно выразительным. Пауль будет доволен.

— Интересно, — пробормотал он, закуривая папиросу, — что бы сказал мой старый профессор по радиоэлектронике, увидев такое в пятидесятом году? Наверное, решил бы, что я сошел с ума.

Дым папиросы медленно поднимался к потолку, а Гоги продолжал разглядывать свое творение, мысленно прокручивая технические детали будущего оружия.

Гоги отложил кисть и потер виски. Мысли крутились вокруг корейских полей, где совсем скоро его чертежи могли превратиться в реальное железо. Роботы-амфибии Пауля уже там, а теперь и электромагнитная пушка…

Он встал из-за стола и подошел к старому чемодану в углу комнаты. Среди немногих личных вещей Георгия Валерьевича лежал потертый складной нож — обычная бабочка с костяными накладками, потемневшими от времени и рук. Гоги взвесил его на ладони, привычным движением раскрыл.

На столе рядом с чертежами валялся обрезок березового полена — заготовка для растопки, которую он так и не успел расколоть. Гоги взял его, устроился поудобнее в кресле и начал неторопливо срезать кору.

Нож шел мягко, оставляя тонкие стружки на полу. Белая древесина проступала из-под темной коры, словно что-то живое освобождалось из плена. Движения были размеренными, медитативными — так, наверное, работали монахи в монастырских мастерских.

— Медвежонок, — пробормотал он себе под нос, представляя будущую фигурку.

Лезвие скользнуло по дереву, формируя округлую голову. Стружка за стружкой — и вот уже проступают очертания морды, маленькие ушки. Гоги улыбнулся, вспоминая, как в детстве вырезал игрушки из обычных палок.

Мысли постепенно успокаивались. Корея отступала на второй план, уступая место простому ритму работы. Срез, поворот заготовки, еще срез. Никакой спешки, никаких дедлайнов и презентаций.