— А ты знаешь, — сказала она, остановившись возле небольшого сквера, — что свет от некоторых звезд идет до нас тысячи лет? Мы видим их такими, какими они были, когда еще не было ни Москвы, ни России…

— Время, — задумчиво произнес Гоги. — Странная штука. Иногда кажется, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, просто мы не умеем их различать.

Аня внимательно посмотрела на него.

— Философствуешь сегодня. Что-то случилось на работе?

— Да так, — он пожал плечами. — Рисовал всякие технические штуки для военных. Иногда думаю, не лучше ли заниматься чем-то более… вечным.

Они прошли через сквер к небольшому пруду. Вечер был теплым, безветренным. На воде дремали утки, изредка поправляя перья. Аня села на скамейку, похлопала рядом с собой.

— Покажи руки, — неожиданно сказала она.

— Что?

— Руки покажи. Хочу посмотреть.

Гоги протянул ладони. Аня взяла их в свои — теплые, удивительно нежные для человека, проводящего дни за книгами и расчетами.

— Видишь эти мозоли? — она провела пальцем по огрубевшей коже. — От резьбы по дереву. А здесь — от кистей и карандашей. Это руки творца, а не разрушителя.

— Откуда ты знаешь про резьбу? — удивился он.

— У меня дедушка был столяром. Такие же руки были. — Она не отпускала его ладони. — Что бы ты ни рисовал на работе, ты остаешься художником. Помни об этом.

Они сидели молча, слушая, как плещется вода и шуршат листья. Где-то вдалеке играл кто-то на гармошке — простую народную мелодию, грустную и светлую одновременно.

— Аня, — тихо сказал Гоги, — а ты веришь в переселение душ?

— В реинкарнацию? — она задумалась. — Не знаю. Но мне кажется, что знания не исчезают бесследно. Они переходят от учителя к ученику, из книги в книгу, из поколения в поколение. В каком-то смысле мы все связаны невидимыми нитями с прошлым и будущим.

— Красиво сказано.

— Это не я придумала. Циолковский писал что-то похожее. О космическом разуме, о том, что смерть — это только переход в другое состояние.

Гоги достал из кармана деревянного медвежонка и протянул Ане.

— Вырезал сегодня. Для успокоения нервов.

Она взяла фигурку, повертела в руках.

— Замечательный. Такой живой… А можно оставить себе?

— Конечно.

Аня спрятала медвежонка в сумочку, потом снова взяла его за руку.

— Знаешь, что меня больше всего поражает в астрономии? — сказала она, глядя на темнеющее небо. — Порядок. Все движется по своим законам, по своим орбитам. Ничто не случайно. И мне кажется, что наша встреча тоже не случайна.

— Предопределение?

— Нет, скорее… созвучие. Как два камертона, настроенных на одну частоту. Ты художник, я астроном, но мы оба ищем гармонию в хаосе.