Я выдержал долгую паузу, позволив тишине стать невыносимой. Затем медленно повернул голову к губернатору.
— Князь, — произнес я негромко, но так, что в углах звякнул хрусталь. — А скажи-ка мне… Отчего же ты рекрутов в армию не шлешь? Указ мой в пути затерялся, или чернила на нем выцвели?
Я спрашивал словно бы невзначай, расправляя манжеты, но периферийным зрением жадно фиксировал каждое микродвижение в комнате.
Трубецкой побледнел.
— Ваше Императорское Величество… так ведь… — Он судорожно сглотнул, бросив быстрый, затравленный взгляд на старшин. — Полки же казацкие есть… Надлежит им, как по уговору старинному, верой и правдой границу держать…
Жалкое зрелище. Губернатор огромного края смотрел на этих двоих в расшитых жупанах с откровенным заискиванием. Он боялся их больше, чем меня, рассудив, что царь уедет обратно в Петербург, а с этими волками ему здесь жить. Стало окончательно ясно: реальная власть в Киеве не у него.
Я медленно перевел тяжелый взгляд на казаков. Не источая ни капли дружелюбия, я отчеканил:
— Кто ответит из вас, казачье племя? Почему императорские полки недополучают людей, пока ваши хутора ломятся от сытых молодцев?
Старшины переглянулись. В их взглядах мелькнула надменность людей, привыкших, что центр всегда далеко и всегда слаб. Сухопарый сепаратист чуть откинулся на спинку стула, даже не подумав не то что встать, но и просто поклониться.
— А я скажу тебе, царь Московский… — начал он с ленивой хрипотцой, подчеркнуто игнорируя титул императора. — Не в обычае нашем…
Он не договорил. Гнев меня обуял раньше.
Глава 18
Киев
2 июня 1726 года
Наглость. Самая настоящая, неприкрытая наглость и абсолютное пренебрежение моей персоной. Сомневаются стать ли на колени? А это не унижение для современников. Это показатель лояльности, своеобразный ритуал, который определяет внутреннее наполнение людей.
И эти люди наполнены желчью.
Конечно, умом я понимал: это вольные, степные чоловики, они не привыкли, по византийской традиции, с порога плюхаться на колени или вовсе распластываться ниц перед правителем, лобызая паркет. Но ведь политес они прекрасно знали. Не могли не знать. И то, что происходило сейчас, было не проявлением невинной казачьей вольницы, а расчетливым демаршем. Они делали это намеренно, проверяя меня на прочность, хотя прекрасно осознавали, что так вести себя с Императором нельзя.
Под моим тяжелым взглядом казаки замялись, начали неуверенно переглядываться. Тот, что представлял умеренную партию, официально признающую власть России, заметно побледнел. У него, что называется, дрогнули коленки — он дернулся, подался вперед и уже готов был рухнуть на пол, смирив гордыню. А вот второй… представитель так называемой «гетманской» партии, остался стоять как вкопанный, лишь упрямо вздернув подбородок.