Но мысли об океанских баталиях пришлось отложить. Только вчера по курьерской эстафете прибыли первые, еще весьма противоречивые реляции из-под Або, где Голицын перемалывал остатки шведской армии. Пора было разыгрывать политическую карту.

Я сидел в глубоком кресле перед жарко натопленным камином выборгской резиденции. Напротив меня, нервно теребя кружева камзола, сидел Карл Фридрих, герцог Гольштейн-Готторпский. Мой зять. «Карлуша».

— Что скажете, мой друг? — негромко спросил я, внимательно изучая его бледное лицо.

Да. Именно он. Единственный человек в Европе, имеющий безупречные, железобетонные притязания на шведскую корону. Карл был сыном Гедвиги Софии — старшей сестры покойного Карла XII. По всем законам престолонаследия именно он должен был сидеть в Стокгольме, а не эта гессенская выскочка Фредрик, муж младшей сестры, подмявший под себя Риксдаг. Или рикстаг все же больше подмял короля. Уже не так и важно. Теперь-то все будет по-другому.

На мой взгляд, посадить Карла на трон было решением изящным и абсолютно беспроигрышным. Он был полностью мой. С потрохами. Особенно после того, как мятеж гольштинской оппозиции был залит кровью и безжалостно задушен коваными сапогами русских драгун. Зависимость герцога от моей воли, моих штыков и моих денег стала абсолютной.

— Ваше Императорское Величество… — голос Карла дрогнул. — Но вы не считаете, что посылая меня сейчас в Стокгольм, вы обрекаете меня на верную гибель? Они растерзают меня! А заодно убьют и вашу дочь, Анну, и ребенка, которого она носит под сердцем!

В его глазах плескался неподдельный животный страх. Боялся ли я за дочь? Конечно. Я не был монстром. Но это не означало, что я позволю такому колоссальному династическому ресурсу пылиться в углу.

Я подался вперед, сцепив пальцы в замок: — Вы мыслите категориями рыцарских романов, Карл. Никто не пошлет вас одного на верную смерть. Вы придете туда не с пустыми руками. Вы придете за спинами тридцати тысяч моих штыков. Но для шведского Риксдага, измученного налогами, инфляцией и гессенским узурпатором, вы станете спасителем! Мы привезем им хлеб. Мы привезем им золото. Мы дадим им мир, о котором они воют уже десять лет. Вы даруете им прощение, а тех аристократов, кто попытается вякнуть…

Я не успел договорить. В тяжелую дубовую дверь кабинета трижды коротко ударили.

Я нахмурился. Шло время утренней корреспонденции. Но согласно жесткому, вбитому палками регламенту, который я лично утвердил для своей Ставки, дежурный адъютант имел право прервать мою аудиенцию лишь в одном случае: если депеша имела гриф наивысшей государственной важности. В противном случае бумаги ждали бы окончания завтрака.