— Иван прав, — подумав, начмед шмыгнул носом. Обиженно так, совсем по-детски. — У нас по штату пять санитаров положено… и те едва справляются… И это хорошо! Теперь мы решим от двух избавиться… И ещё не забудем про третьего — Бердникова, которого до полного излечения — в госпиталь, в Москву. Кто останется? Левкин да Харалампиев? Они, конечно, ребята старательные… Да ведь мало их! Всего-то два санитара на весь поезд! Вот и смекайте, на чьи плечи их заботы падут?

— На женские, — облизав ложку, вздохнул комендант. — На сестричек наших. А уж они и так, бывает иногда, ухайдакиваются.

Иван Палыч искоса взглянул на Глушакова:

— Трофим Василич, а долго новых санитаров оформить?

— Оформить-то недолго, — отмахнулся начмед. — Другой вопрос — где взять? Сами-то мы это решить не можем, на то призывная комиссия есть.

— Я так понимаю, как к работникам, к ним обоим претензий нет? — уточнил Сидоренко.

— Ну… нет, — Глушаков развел руками. — В деле своём — расторопны, умелы. Опять же — опыт. Да вон, и Иван подтвердит, верно?

— Ну да, — потеребив переносицу, хмыкнул доктор. — Как санитары оба хороши. А вот, как люди — не очень.

Комендант подкрутил усы и невесело усмехнулся:

— Да куда уж там! Один — вор, другой — картёжник… Но, терять обоих жаль! В смысле — сестрицам тяжко придется. Вагоны мыть, тяжести таскать… Мужской работы много. Так, Трофим Васильевич?

Ничего не ответив, штабс-капитан лишь махнул рукой да глянул в окно, на пробегавшие огоньки полустанка.

— Главное — нижние чины, — чуть помолчав, задумчиво протянул комендант. — Были бы офицеры — устроили бы суд чести. Всыпали бы по первое число… да оставили бы на месте.

— А что? Идея! — Иван Палыч всплеснул руками. — Пропесочить, да, так сказать — взять на поруки! Товарищеский суд.

— Товарищеский суд, говорите? — скептически прищурив глаз, Глушаков вдруг рассмеялся. — А что? Это хорошо! Можно попробовать… Да и опять же — сор из избы не выносить. Это хорошо, господа, когда хоть что-то можно решить на месте!

* * *

Импровизированный суд чести, устроенный уже на следующий день, конечно, не имел никакой юридической силы… Однако, подействовал!

Сверчок даже расплакался, а перед Иваном Палычем даже упал на колени — просил прошения, и божился, что больше — «ничего никогда»!

Иначе вел себя Бублик, но, видно было, что и того проняло. Тем более, Москва-то приближалась и нависала незримо своей махиной… а там имелись и иные суды, и совсем другие виды воздействия.

Так что не играть в карты на серьёзные деньги Мишке уж пришлось обещать…

Тем не менее, после «суда» тот всё же подошёл к Петрову: