Верховцев, наконец, сдался. Улыбнулся, устало махнув рукой:
— Ну, разве только одну…
— Вот-вот! — всплеснул руками доктор. — А я сейчас мигом вниз, в трактир — за сдобой и сушками.
Заскрипели под ногами ступеньки…
Ах, Анютка, Анютка… Теперь ясно, зачем тебе глицерин с желатином… А излишняя конспирация когда-нибудь большевиков и погубит! Не партия, а секта какая-то. Товарищ Артем сам по себе… Так же сам по себе и Пронин. Разные ячейки, понятно. Однако, перемудрили!
Повезло, за прилавком оказался Андрюшка.
— Иван Павлович, тут офицер…
— Знаю. Дай как сушек и сдобу… Ага… — расплатившись, доктор понизил голос. — Слушай, Андрей… не в службу, а в дружбу. Беги сейчас к Прониным. Так, огородами, незаметно. Скажешь — пускай срочно прячут гектограф и листовки. Хоть в печь, хоть в выгребную яму. Все понял?
— Ага! Да вы не беспокойтесь, Иван Палыч, сделаю! Токмо слово бы мудреное не забыть.
Глава 5
Художник и друг художников Лев Фролыч Кулигин заявился в Зарное на казенном авто. Привез с собой картины и двух рабочих — картины развешивать. Иван Палыч, исполняя указание начальства, встретил Кулигина на школьном дворе. Там же уже находился и Гладилин, поставленный в известность о необходимости «содействовать культурному просвещению народа».
Познакомив художника с учителем, доктор, как общественный деятель, лично сопроводил Льва Фролыча в школу.
— Говорите, в коридоре? — обернулся Кулигин. — В учебных классах нельзя? У вас же их два по-моему.
Сергей Сергеевич покачал головою:
— Думаю, картины будут отвлекать детей от учебы. Впрочем, в одном классе можно — все равно второго учителя нет. Но, ежели таковой найдется…
— Понял, понял, понял! — тряхнув бородой, замахал руками Лев Фролыч. — Ну, что ж, в коридоре, так в коридоре… Эй, парни! Давайте уже приступать.
Рабочие споро внесли картины, упакованные в оберточную бумагу, Кулигин лично развернул каждую…
Доктор с Гладилиным с любопытством вытянули шеи. Картины, как картины… пусть даже несколько аляповатые. Пейзаж… почему-то с зеленым небом, маковое поле, несколько напоминавшее знаменитую картину Моне, но как будто написанная ребенком. Разбитная молочница с квадратным лицом, согбенный старик, бегущие краем моря дети… Все такое, словно бы рисовали ученики обычной школы, даже никакой не художественной.
— Черт-те что намалевано, — улучив момент, прошептал товарищ Артем. — Хотя, в Париже я много такого видел. Новые веяния!
— Вот-вот.
Иван Палыч кивнул и подошел к художнику:
— Лев Фролыч, открытие назначено на двенадцать часов. Как вы и просили. Я именно к этому времени и подойду. А вы пока размещайте картины… Если что, Сергей Сергеевич вам во всем поможет.