– Вы! Вы посмели его избить! Да еще заперли его здесь! Вы хоть знаете, кто он?!
Тюремщик ответил прямодушно:
– Так разве это не Шан-лаобань?
Сюэ Чжичэн рассердился ужасно, он вспомнил, что китайцы не очень-то уважают актеров и надеяться на то, что они любезно обойдутся с Шан Сижуем, нельзя. Тогда он заговорил с интонациями японского командира, приказав надзирателям перевести Шан Сижуя в камеру получше. Тюремщик проговорил со страдальческим выражением на лице:
– Никак нельзя его выпускать, он бежать собирался!
Сюэ Чжичэн сверкнул злобным взглядом:
– Бака! Переведите сейчас же!
Тюремщики не понимали по-японски, но слово это узнали: «бака» означало, что японец ужасно разозлился, и, если не послушаться приказа, дело может дойти до убийства. Тюремщики поспешили отпереть дверь, и Сюэ Чжичэн шагнул внутрь:
– Шан! Как ты?
Шан Сижуй прекратил петь, вскинул на него взгляд и спросил:
– Ты пришел вытащить меня отсюда?
Сюэ Чжичэн покачал головой, стыдливо пряча глаза.
Шан Сижуй продолжал:
– Я схвачу тебя, и ты выведешь меня отсюда.
Сюэ Чжичэн ответил:
– Сакате нет до меня никакого дела, вряд ли его заботит моя безопасность.
Шан Сижуй примолк, а Сюэ Чжичэн продолжил:
– Ты ранил Сакату, подожди, пока он оправится… Дай мне несколько дней, и я обязательно придумаю, как тебя вытащить!
Шан Сижуй задумался.
– Я назову тебе несколько имен, пусть они придут мне на выручку, передай им, что Шан Сижуй будет вечно им признателен!
С раскрытыми от изумления ртами надзиратели слушали, как эти двое обсуждают план побега, и лишь когда гость с заключенным пришли к соглашению, вспомнили о переводе в другую камеру. После этого разговора Шан Сижуй стал необычайно покладистым, смыл с лица следы крови и переоделся в поношенную одежду, а его вспыльчивость мигом схлынула, он сидел на корточках в довольно чистенькой, повернутой к солнцу одиночной камере, и поедал печенье, которое принес ему Сюэ Чжичэн, но голод все не утихал. Кто-то из заключенных, обожавших его пение, крикнул издалека:
– Сударь Шан! Сударь Шан, вы здесь? Спойте еще что-нибудь!
Но Шан Сижуй больше не пел.
Глава 33
Шан Сижуй ранил Сакату в лопатку, и тому наложили шину, зафиксировав руку, теперь он мог пользоваться лишь одной рукой. И именно этой рукой ему раз за разом приходилось поднимать телефонную трубку – звонили ходатайствовать за Шан Сижуя, а некоторые даже являлись просить лично. Если Сюэ Чжичэну казалось, что китайцы не уважают актеров, то Саката, напротив, полагал, что те слишком ими дорожат. Больше года Бэйпин был оккупирован японцами, и все эти выдающиеся люди сидели тихо, пикнуть не смели, а теперь ради Шан Сижуя выстраиваются в очередь, чтобы, кто посулами, кто угрозами, вызволить актера. Тюрьмы забиты антияпонскими элементами, а спасти они желали одного лишь оперного певца – китайцы, одним словом!