Когда японец исчез из виду, Шан Сижуй спросил:
– Только что ты задавил его?
В своей привычной хулиганской манере Чэн Фэнтай ответил:
– А если и задавил, поделом ему! Разве кто видел, что это я его сбил?
Они не знали, мог ли этот поступок считаться возмездием за попранный Бэйпин, однако радостнее у них на душе не стало.
Глава 8
С того лета для всего Бэйпина начались страшные, тягостные дни. Чуть больше чем за месяц на каждой улице города позакрывалось два из десяти магазинов и лавок. В лицах прохожих читалось напряжение, всюду царило запустение, торговля увядала, и в разгар летней жары жителей Бэйпина то и дело бросало в дрожь, как бывает в студеную зимнюю пору. Японцы учиняли смуту и в театрах: могли ворваться в зал посреди спектакля с криками, что разыскивают участников сопротивления. Они орали и толкались, проходили по рядам и обыскивали зрителей, вмиг разбивая вдребезги все очарование даже самого хорошего представления. Вдоволь пошумев, японцы как ни в чем не бывало уходили прочь, а актеры еще долгое время не могли оправиться от их визита. Невозможно было описать терзания каждого служителя «грушевого сада».
В это время в «грушевом саду» раздался глас – и испустила его переехавшая до этого в Шанхай Юй Цин. Вслед за Бэйпином почти сразу пал и Шанхай, целиком оказавшись в зоне японской оккупации. Юй Цин обладала истинным нравом ученого человека, и оперу она исполняла из любви к искусству, а не к деньгам. Когда страна ее взывала о помощи, а соотечественникам грозила смерть, она никак не могла и дальше пудриться и румяниться каждый день, с прежней радостью играть спектакли и развлекать зрителей. Отбросив в сторону романтическую возвышенность, она очень быстро распродала все свои украшения для головы и драгоценности и бежала в Гонконг[27] .
В Гонконге звание актера не стоило и ломаного гроша. И все же Юй Цин ухитрялась оказывать весьма щедрую поддержку одной левой газете – жизнь ее, впрочем, день ото дня становилась все беднее. Она не выставляла свой характер и силу духа напоказ, и поначалу о ее местонахождении знали лишь самые близкие друзья. Утомленный долгой дорогой, ее директор явился прямиком в труппу «Шуйюнь» и, мучимый сердечной болью, обратился к Шан Сижую:
– Юй-лаобань лишилась рассудка, в такой спешке распродает свои головные украшения – в прекрасном, между прочим, состоянии, – тут и перья зимородка, а еще вот это, с кошачьим глазом! И отдает за гроши! Я говорю ей: разве можно в таком деле торопиться? Чем больше спешка, тем стремительнее цена летит вниз! Вот я и решил принести их вам, Шан-лаобань, вы в украшениях разбираетесь, вы человек знающий, к тому же с Юй-лаобань вас связывает дружба, вы ни за что ее не обманете!