Глава 5
Лето тысяча восемьсот девятнадцатого года выдалось таким, что даже старожилы, хлебнувшие горя на своем веку, только крестились и сплевывали через левое плечо. Солнце, обычно ласковое в этих широтах, превратилось в раскаленную сковороду, медленно, с садистским удовольствием поджаривающую Урал. И ладно бы только то лето — природа, словно решив испытать людей на прочность, устроила настоящую пытку: засуха, начавшаяся в том году, выжгла посевы дотла, и, как шептались знающие люди, сулила бесхлебье и на следующие несколько лет.
Так и произошло.
* * *
Я стоял на смотровой вышке нашего блокпоста «Глаз», ощущая, как горячий ветер сушит губы. Тайга внизу, обычно сочно-зеленая, выглядела больной. Хвоя на елях порыжела, трава превратилась в ломкую солому, которая хрустела под сапогами, как битое стекло. Реки мелели, обнажая илистое дно, пахнущее гнилью, а над регионом уже навис зримый, костлявый призрак настоящего, большого голода.
Я промолчал, глядя в бинокль на тракт. Там, в мареве горячего воздуха, двигалась серая, пыльная змея. Люди.
Это началось неделю назад. Сначала одиночки — беглые, отчаявшиеся, с глазами загнанных зверей. Потом пошли семьями. Теперь это напоминало исход.
Слухи — вещь страшная, быстрее телеграфа. На казенных и демидовских заводах, как докладывали мои «слухачи», ситуация была близка к взрыву. Зарплату там не видели с весны. Вместо денег приказчики выдавали муку — затхлую, серую, пополам с лебедой и опилками. Хлеб из нее получался горький, тяжелый, как камень, и вызывал рези в животе. Народ терпел, кряхтел, но когда приказчики в ответ на ропот пустили в ход кнуты — плотину терпения прорвало.
И они пошли. Пошли на слух, на легенду о «справедливом барине» Воронове, у которого в тайге сыто и не бьют.
— Сколько их там? — спросил я, не опуская бинокля.
— Сотни полторы, не меньше, — прикинул Игнат. — И это только за сегодня. Бабы, дети малые… Скарб на горбу тащат.
Я опустил оптику. Сердце кольнуло. Это была не просто толпа. Это была лавина, готовая накрыть наши и так трещащие по швам запасы. Блокада Демидовых никуда не делась — инструмента нет, поставки продовольствия перекрыты или идут с перебоями, втридорога. А тут — лишние рты. Много ртов.
Но я видел в этой серой массе не только угрозу. Я видел возможность. То, что Демидовы выбрасывали как мусор, для меня могло стать золотом.
— Степан! — крикнул я вниз, где у коновязи управляющий нервно хлестал себя перчатками по бедру.
Степан взбежал по лестнице, отдуваясь.
— Видишь? — я кивнул на дорогу.
— Вижу, Андрей Петрович. Куда нам столько? Своих кормить скоро нечем будет. Мука на исходе, крупы — на две недели. Если пустим — сами с голоду пухнуть начнем.