Он поднял глаза на меня.
— Я честь не продал, Андрей Петрович. Но у меня дочь на выданье. И жена больная. А меня лишили права практики в столицах. Я думал — конец.
Я налил им еще.
— Не конец, господа. Начало. Здесь, в тайге, Шварца нет. И Петербурга нет. Здесь правда простая: сделал дело — молодец. Ошибся — исправляй.
Я чокнулся с ними.
— Поручик Раевский, завтра идете к Архипу. Золотниковый механизм на паровике барахлит, посмотрите своим инженерным глазом. И мост через Виширу надо пересчитать, хлипковат он.
— Есть, — выдохнул Раевский, и я увидел в его глазах тот самый огонь, который гаснет в затхлых канцеляриях, но разгорается на передовой.
— Штабс-капитан Бельский, принимаете склады. Ревизия полная. Каждый гвоздь на счет. Если увижу недостачу — не взыщите, трибунал у нас скорый. Но если наведете прусский порядок — озолочу. Степан вам в помощь.
— Рад стараться, — буркнул Бельский, расправляя плечи.
— А вы, Иван Сидорович… У меня там Тимофей-фельдшер толковый, но знаний маловато. Сделайте из лазарета госпиталь. Чтоб как в Гвардии было. Чистота, уход, наука.
Лекарь выпрямился, словно сбросил лет десять.
— Будет исполнено, Андрей Петрович. Будет госпиталь.
Мы выпили.
За окном гудела паровая машина, стучали колеса вагонеток. Моя маленькая армия получала свой офицерский корпус. Обиженный, битый, озлобленный на Империю, но верный тому, кто дал им второй шанс. И эти люди, прошедшие через унижение Семёновского плаца, теперь будут грызть землю зубами, чтобы доказать всему миру — и в первую очередь самим себе — что их рано списали в утиль.
Глава 4
Утро началось не с кофе — его в наших краях отродясь не водилось, да и цикорий был на вес золота, — а с ощущения надвигающейся катастрофы. Оно висело в воздухе, плотное и липкое, как туман над Виширой.
Я сидел в конторе, пытаясь свести дебет с кредитом в ведомости по углю, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Степан. Вид у моего управляющего был такой, словно он только что лично похоронил любимую тещу, но выяснилось, что она восстала из мертвых.
— Беда, Андрей Петрович, — выдохнул он, стряхивая с плаща капли мороси. — Обоз из Тулы… встал.
Я отложил перо. Внутри похолодело. Тульский обоз — это не просто телеги. Это инструменты. Это пятьсот лопат из хорошей рельсовой стали, это кайла, это, черт возьми, гвозди и скобы, без которых все наше строительство — просто куча бревен.
— Где встал? — спокойно спросил я, хотя пальцы сами собой сжались в кулак. — Размыло дорогу? Разбойники?
— Хуже, — Степан прошел к столу и бросил передо мной мятый конверт с сургучной печатью какой-то транспортной конторы. — В Казани тормознули. На перевалке. Пишут — «карантинные меры», «неясность в накладных». Но возчик наш, который с оказией добрался, другое сказывает.