— И много такого?
— На этой неделе два фунта взяли, — ответил Фома.
Два фунта зимой. Когда остальные прииски спят, а старатели пьют горькую, проедая летний заработок. Мы же снова превратили зиму в союзника.
— Людей меняйте чаще, — распорядился я. — Тут влажность высокая, потом на мороз выходят — так и до чахотки недалеко. Смены по четыре часа, не больше. И горячий сбитень всем на выходе, обязательно. Марфе скажу.
— Сделаем, — кивнул Елизар. — Мужики довольны. Сидеть в бараке тоскливо, а тут — и тепло, и копейка падает.
Я вышел наружу, вдыхая морозный воздух.
Где-то там, в конторе, лежали чертежи прокатного стана. Здесь, под землей, плавилась мерзлота, отдавая золото. На дороге скрипели сани, развозя мое железо по всему Уралу.
Я сжал кулак в перчатке.
Мы не просто выжили. Мы пустили корни. Железные, золотые, людские корни. И вырвать их теперь будет очень непросто.
Глава 18
Потапыч ушел в очередной раз, унося с собой груз ложной информации и моей надежды, а я остался сидеть в полутемной конторе, глядя на закрытую дверь. Тишина, повисшая в комнате, была обманчивой. Я слышал, как гудит в печи огонь, пожирая березовые поленья, и чувствовал, как внутри меня так же сгорают остатки мирного времени. Мы перешли черту. Шантаж, двойные агенты, заложники — это была уже не промышленная конкуренция, а партизанская война.
Я встал, подошел к двери и распахнул её.
— Игнат! — гаркнул я. — Есаула ко мне. Живо. И сам заходи.
Игнат, который топтался на крыльце, провожая взглядом сгорбленную фигуру слесаря, кивнул, не задавая вопросов.
Через пять минут Савельев уже стряхивал снег с папахи в моей прихожей. Есаул выглядел собранным, будто спал в амуниции. Казаки вообще народ такой — всегда готовы либо к свадьбе, либо к драке, и часто путают одно с другим.
Они сели к столу. Игнат занял свою привычную позицию у косяка, скрестив руки на груди, Савельев опустился на стул, положив тяжелые кисти рук на столешницу.
— Дело есть, — начал я без предисловий. — Грязное, но необходимое. Вы оба знаете Луку Потапыча.
— Мастер справный, — степенно отозвался Савельев. — Рукастый. Только смурной ходит в последние дни.
— Смурной… — я усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Его за гланды взяли, Ефим Григорьевич. Крепко взяли. Демидовские псы — или кто там под них работает — похитили его дочь и внучку. Девчонке двенадцать лет. Держат где-то в деревне, шантажируют старика, заставляют гадить у нас.
Лицо Савельева закаменело. У казаков отношение к семье и детям святое. Тронуть бабу или дитя — это хуже, чем в спину ударить. Это «не по понятиям», как сказали бы в моем времени, и «бесчестье», как говорили здесь.