Я взял бумагу, пробежал ее глазами. Канцелярская чушь. Процедурные недочеты. Явиться в контору. Пустота. Я поставил свою подпись.

— Всего доброго, господа, — сказал я с той самой издевательской любезностью, которая, я знал, резала их хуже ножа. — Заходите еще.

Аникеев, не глядя на меня, развернулся, чтобы уйти. Урядник, как верный пес, засеменил за ним. Вот он, момент.

— Господин Аникеев, — окликнул я его. Мой тон изменился. Из него исчезла всякая любезность, остался только холодный металл. — Задержитесь на пару слов. Без свидетелей.

Он замер, будто налетел на невидимую стену. Медленно обернулся. Урядник и Арсений Семенович тоже остановились.

— Это касается только вас, Павел Игнатьевич, — добавил я, глядя ему прямо в глаза. — Конфиденциально.

Это слово, «конфиденциально», было ключом. Оно обещало либо угрозу, либо сделку. Исключительно для него. Арсений Семенович, поняв, что его здесь быть не должно, чуть заметно кивнул и, взяв под локоть упирающегося урядника, повел его к лошадям.

Мы остались с Аникеевым одни посреди поляны. Мои волки все еще стояли на своих позициях. Мои артельщики молча ждали у сруба. Тишина давила.

— Что вам еще угодно, Воронов? — прошипел он. Маска представителя власти слетела, обнажив озлобленное, перепуганное лицо мелкого хищника.

— Пойдемте, пройдемся, — я указал в сторону ручья. — Негоже нам на виду у всех секретничать.

Мы отошли от лагеря. Шум воды заглушал наши голоса. Я остановился и повернулся к нему.

— Ну, что, Павел Игнатьевич, — сказал я уже совсем другим тоном. Жестким, деловым, без тени заискивания. — Спектакль окончен. Давайте поговорим как взрослые люди.

Он вздрогнул от этой перемены. Он смотрел на меня, и я видел, как в его глазах страх борется с ненавистью.

— Я не понимаю, о чем вы…

— Все вы прекрасно понимаете, — оборвал я его. — Вы пришли сюда не с инспекцией. Вы пришли сюда с бандитами, чтобы убить меня и забрать мое золото. Вы, представитель государевой власти, вступили в сговор с купцом Рябовым, чтобы совершить грабеж и убийство. Я все правильно излагаю?

Он побледнел еще сильнее и попытался было возмутиться, но я не дал ему и слова сказать.

— Молчать, — рявкнул я тихо, но так, что он съежился. — Теперь говорю я. Вы думали, я — жалкий погорелец, которого можно раздавить, как клопа. Вы ошиблись. Вы думали, что ваша бумажка — это непробиваемая броня. Вы снова ошиблись. Вы думали, что ваши покровители в лице Рябова — это сила. И здесь вы жестко просчитались.

Я сделал шаг к нему, и он инстинктивно отшатнулся.

— Я знаю, зачем вы пришли, господин Аникеев. И вы знаете, что я знаю. Но есть кое-что, чего вы не знаете. Про моих покровителей в Петербурге я не солгал. И граф Гурьев — это не самая крупная фигура, с которой я имею дела. И отчет, который готовит мой человек, — я кивнул в сторону Степана, который остался у сруба, — он действительно уйдет в столицу.