Глава 5
Я медленно, с расстановкой, достал из-за пазухи свои сокровища. Сначала на ступеньку рядом с ним легла бутылка. Она тяжело стукнула о дерево. Солнечный луч отразился от темного стекла, на котором виднелась витиеватая французская этикетка. Степан вздрогнул, его взгляд прикипел к бутылке. Ноздри его затрепетали, пытаясь уловить несуществующий запах.
Затем я развернул и показал лист гербовой бумаги. Чистый, плотный, царственный.
Степан перевел взгляд с бутылки на бумагу, и в глазах его отразилось что-то похожее на священный ужас. Для него, писаря, этот лист был алтарем. А бутылка — дьявольским искушением, стоящим рядом.
— Что… что это? — просипел он.
— Это вызов, Степан, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Это водка. Настоящая, французская. Не та бурда, что здесь наливают. Один глоток — и руки твои перестанут дрожать. Голова прояснится. Ты сможешь работать. Она твоя. Вся. Но только после того, как работа будет сделана.
Я кивнул на лист бумаги.
— А это — работа. Мне нужно прошение на разработку участка. На имя чиновника из Горной конторы. Но прошение хитрое. Мне нужен участок, который все считают пустышкой. Старый, отработанный, заброшенный. Чтобы все, кто прочтет эту бумагу, посмеялись надо мной. Чтобы сам чиновник, подписывая ее, думал, что делает одолжение дурачку. Но в этой бумаге, между строк, в каждой запятой и завитушке, должно быть спрятано право. Неоспоримое право на все, что на этом участке будет найдено. Не только золото. А «иные ценные минералы и каменья». И право на отвод воды из соседнего ручья «для промывочных нужд». И право на «возведение подсобных строений для хозяйственных надобностей». Ты должен составить не прошение, Степан. Ты должен составить крепость. Неприступную юридическую крепость на одном листе бумаги.
Я замолчал, давая ему осознать масштаб задачи. Я апеллировал не к его жажде выпить. Я апеллировал к его гению. К тому самому таланту, который, как он думал, он давно пропил.
Он смотрел то на бутылку, то на бумагу. В его мозгу, затуманенном похмельем, шла титаническая борьба. Искушение было невыносимо. Но вызов, брошенный его профессиональной гордости, был еще сильнее.
— Никто… никто так не ставил задачу, — прошептал он. — Все просят просто: «Напиши, Степа». А ты…
— Потому что мне нужен не просто писарь. Мне нужен художник, — закончил я за него. — Так что скажешь? Сможешь? Или талант и вправду пропит окончательно?
Он медленно, с видимым усилием, отвел взгляд от бутылки и уставился на свои трясущиеся руки. Затем он сжал их в кулаки с такой силой, что костяшки побелели.