Он говорил громко, чтобы слышали все. Он хвастался.

— … а в Екатеринбурге-то на ярмарке какой фурор был! Я им сукно аглицкое выкатил, так они чуть друг дружку не подавили! — он заливисто хохотнул, отчего его второй подбородок затрясся. — А на выручку, значится, побаловал себя. Вещица!

И он, с театральной паузой, извлек из жилетного кармана на толстой золотой цепочке часы. Круглые, золотые, с белым эмалевым циферблатом.

— Брегет! — гордо объявил он на весь кабак. — Сам Абрахам-Луи Брегет делал! В Париже! Понимаете, мужланы? Париж!

Старатели вокруг затихли, глядя на блестящую игрушку с жадной завистью. Кто-то присвистнул. Для них это было состояние. Больше, чем они намоют за всю свою жизнь.

Купец наслаждался эффектом. Он щелкнул крышкой, полюбовался на стрелки и спрятал сокровище обратно. А я смотрел не на его брегет. Я смотрел на свое запястье, скрытое под рваным рукавом свитера.

Там, под тканью, на коже я ощущал привычную тяжесть. Единственное, что уцелело. Единственное, что пришло со мной из моего мира, кроме зажигалки, которую уже отняли. Мои часы. Простые, неубиваемые «Командирские». Сделано в России. В другой России. Той, что будет через двести лет.

И в этот момент в моей голове что-то щелкнуло.

Это не просто часы. Это не память. Это капитал. Это мой единственный шанс перестать быть рабом и снова стать человеком.

Я медленно поднялся. Прохор, заметив мое движение, удивленно промычал: «Ты куда, барин?». Я не ответил. Я медленно, стараясь не делать резких движений, пошел через весь кабак к столу купца.

Гул стих. Все взгляды устремились на меня. Замученный, оборванный, я шел к этому островку богатства и сытости. Охранники напряглись, положив руки на рукояти чего-то тяжелого, что оттопыривало их тулупы.

Я остановился в паре шагов от стола, слегка поклонился, как видел в исторических фильмах.

— Господин купец, — голос прозвучал на удивление ровно. — Узрел я у вас вещицу знатную, заморскую. И душа порадовалась за державу нашу, что и у нас люди такое носить могут.

Купец оглядел меня с головы до ног с брезгливым любопытством.

— А ты что за чудо-юдо? — фыркнул он. — Побирушка? Прочь пошел, не видишь — люди отдыхают!

— Не побирушка я, господин хороший, — я улыбнулся самой простодушной улыбкой, на которую был способен. — Погорелец я. Все добро в огне сгинуло. А вот одна диковинка осталась. Тоже заморская. Думал, может, вашему купеческому глазу она интересна будет. Обменять бы на малость какую. На одежонку теплую да на монету медную, чтобы с голоду не помереть.

На лице купца отразилась смесь презрения и любопытства. Азарт торгаша перевесил брезгливость.