— Воды, — прохрипел он.

Я тут же сбегал к колодцу и принес ему полную кружку ледяной воды. Он пил жадно, захлебываясь, проливая воду на грудь. Выпил одну, попросил еще. После второй кружки его дыхание стало ровнее. Он поднялся на ноги. Его шатало, но он стоял.

— Пошли, — бросил он. — Нужны чернила и перо. Хорошее перо.

Он повел меня в свою каморку. Это была даже не комната, а чулан при общем бараке. Вонь здесь стояла такая, что резало глаза. Пустые бутылки, грязное тряпье, объедки. А в углу, на шатком столике, стояла чернильница и лежало несколько перьев. Это был его рабочий алтарь посреди этого ада.

Он сел за стол, брезгливо отодвинув грязную кружку. Я поставил перед ним бутылку французской водки. Он посмотрел на нее долгим взглядом, сглотнул, но не прикоснулся. Затем он взял в руки гербовую бумагу. Он гладил ее пальцами, как слепой гладит лицо любимой женщины. Его руки все еще дрожали, но уже не так сильно.

— Участок, — сказал он, не глядя на меня. — Какой именно? Мне нужны его номер или приметы.

— Разрез «Лисий хвост», — ответил я, вспоминая разговоры старателей в «Медвежьем угле». — За три версты к северу отсюда. Его забросили прошлой осенью. Сказали, жила иссякла.

Я не случайно выбрал это место. Проходя мимо него несколько дней назад, я заметил то, на что старатели не обратили внимания. Склон оврага был усеян не только обычной галькой, но и тяжелыми, серовато-белыми камнями, которые они выбрасывали вместе с пустой породой. Мои школьные знания по химии и геологии кричали мне, что это не просто булыжники. Это был галенит, свинцовый блеск. А где галенит, там часто бывает и серебро. И, что еще важнее, сама структура породы, слоистая, с кварцевыми прожилками, говорила о том, что основная, материнская жила может лежать глубже, под слоем глины, до которого они просто не докопали. Для них это был отвал. Для меня — неоткрытый клад.

Степан кивнул, что-то прикидывая в уме.

— «Лисий хвост»… Помню. Там еще Прохорова артель работала, материлась, что место гиблое. Хорошо. Это упрощает дело. Никто и не посмотрит в ту сторону.

Он взял перо. Обмакнул его в чернильницу. Его рука замерла над девственно чистым листом бумаги. Дрожь почти прошла. В глазах его вместо похмельной мути загорелся огонь. Огонь творчества.

— Отойди, купец, — проговорил он. — И не мешай. Художнику нужен покой, — хитро подмигнул Степан.

Я молча отошел к двери и прислонился к косяку, наблюдая за этим преображением. Это было похоже на чудо. Рука, еще полчаса назад не способная удержать кружку, теперь выводила на бумаге первую, идеальную по своей красоте, витиеватую букву.