Я смотрел ему прямо в глаза, и он понял. Понял тактическую глубину этого маскарада. Его лицо разгладилось, на нем снова появилась маска бесстрастного исполнителя.

— Каковы мои действия? — коротко спросил он.

— Стой за моей спиной. Чуть ссутулься. Смотри в пол или на стены, но не на него. Если он к тебе обратится — отвечай односложно. «Так точно», «никак нет». И главное — вид. Сделай вид, что тебе скучно, что ты не понимаешь и половины слов и просто ждешь, когда все это кончится. Сможешь?

Игнат медленно кивнул.

— Будет исполнено.

Я взял из рук Степана бумагу.

— А я… я буду самым жалким человеком, которого этот поселок когда-либо видел.

Мы вышли на улицу. Я намеренно согнулся, втянул голову в плечи. Моя походка из уверенной превратилась в шаркающую. Игнат следовал за мной в двух шагах, и я, даже не оглядываясь, чувствовал, как он меняется. Его пружинистый солдатский шаг сменился тяжелой, неуклюжей поступью. Прямая спина чуть сгорбилась. Он превращался из волка в дворового пса.

Контора Горного ведомства представляла собой небольшой, но крепкий сруб рядом с хоромами приказчика. У дверей никого не было. Внутри, в тесной приемной, за столом сидел молодой писарь и скрипел пером. Он поднял на нас безразличные глаза.

— Чего надобно?

— К господину Аникееву мы, — пролепетал я заискивающим, тонким голосом, который отрепетировал ночью. Я протянул писарю медный пятак. — По делу крайне важному, неотложному.

Писарь смерил меня презрительным взглядом, но монету сцапал с ловкостью фокусника.

— Ждите, — буркнул он и скрылся за дверью.

Ожидание было частью игры. Аникеев заставлял нас ждать, чтобы показать свою значимость. Мы простояли минут десять. Я смиренно переминался с ноги на ногу, Игнат тупо разглядывал паутину в углу. Наконец, дверь отворилась.

— Заходите.

Господин Аникеев оказался именно таким, каким его описывали. Маленький, юркий, с редкими сальными волосенками, прилипшими ко лбу. Одет он был в потертый, но чиновничий мундир. Он сидел за большим столом, заваленным бумагами, и это несоответствие — крошечный человек за огромным столом — делало его похожим на паука в центре паутины. Его глаза, маленькие и острые, как буравчики, впились в меня.

— Кто таков будешь? — проскрипел он. — Что за дело такой важности, что ты отрываешь меня от службы государственной?

Я поклонился так низко, что заныла поясница.

— Простите великодушно, ваше благородие, — зачастил я, теребя в руках шапку. — Андрей Петрович Воронов я, купеческий сын. Погорелец. Всё, всё, что нажито было отцом, в огне сгинуло. — Про себя, чуть не засмеявшись, подумал: куртка замшевая — три, портсигар отечественный… — А что осталось — разбойники на тракте отняли. Вот, на остатки денег человека в охрану себе нанял, — я кивнул за спину, на Игната, который при этих словах тупо моргнул и переступил с ноги на ногу, издав сапогами гулкий скрип.