Аркадий только написал письмо матери, удивительно, но он вспомнил о ней только сейчас, когда в суматохе первых боёв возникла небольшая пауза. Письмо было коротким, он писал, что началась война, что он жив, что бьет немцев, и что чести своей не роняет. Написал и про то, что мы обязательно победим, враг будет разбит и победа будет за нами. Спрашивал, куда призвали братьев, как поживают сестры, просил маму не беспокоиться. Он скоро вернется с победой. Внутри такой уверенности не было. Как и не было уверенности, что удастся письмо передать почтальону. Ровно в четыре часа ночи попытка заснуть была прервана шумом боя, который раздавался от развилки дороги, которая поворачивала к заставе. Там был заслон немцев, именно туда собирался направить через час удар группы прорыва командир заставы Сергей Маркович Добрынец, но бой, вспыхнувший ночью, был для всех полнейшей неожиданностью. Немедленно вся группа прорыва была собрана в кулак и пошла в направлении вспышки взрывов и огня, но бой был кратким, горел немецкий броневик, суетились в огне пограничники и красноармейцы, а навстречу атакующим вышел капитан Липатов. Получив ночью сообщение об окружении десятой заставы и прорыве врага на участке его комендатуры, Александр Михайлович нисколько не растерялся. Последний резерв из отрядов укрепления границы — эскадрон кавалеристов направил на ликвидацию танкового порыва, а сам собрал всех, кого только наскреб в комендатуре, хозвзвод, комендантский взвод, легкораненых, и пошел с ними на прорыв к окруженной заставе. Да, бойцы были так себе, но командир был орёл… Ударили по немцу так, что всех перебили. Ночной бой, он такой скоротечный и непредсказуемый. Но как смотрели пограничники на своего коменданта, который лично пошел их спасать!

Капитан выслушал доклад лейтенанта Добрынца, действия которого тут же одобрил. Приказал эвакуировать раненых в комендатуру, а сам собрал всех, кто был строю, и повел отбивать мост, захваченный на участке одиннадцатой заставы. Это была первая атака, в которой Аркадий принимал участие. Он еще раз ощутил страх. Липкий, противный страх, который надо было преодолеть, причем преодолеть быстро, чтобы никто, кроме тебя самого этот страх не заметил, ведь ты политрук, ты должен быть первым, ты всегда на виду. Что скажут пограничники про политработника, который жмется в стороне, трясется перед боем, трусит? Что партия у нас трусливая? Ну уж нет! Такие мысли мгновенно пронеслись в голове парня, как только капитан дал приказ атаковать, чуть-чуть расцвело, на сером фоне черные фигурки врага казались вырезанными из картона, а еще утренний туман клубился поближе к мосту. Он бросился вперед одновременно с другими, короткими очередями стрелял из своего верного ППШ, аккуратно выцеливая противника. Емкий магазин автомата оказался в таком быстротечном бою просто незаменим. Каких-то несколько минут горячего боя в предрассветной тишине, и мост снова наш. Он опять убивал. До рукопашной не дошло, но в этом бою Аркадий стрелял во врага не на дистанции, а почти что в упор, видя перекошенные от ненависти и страха лица, и только пуля могла умиротворить этот звериный оскал, оскал встречного боя. Но на этот раз Аркадия уже не тошнило, пришло какое-то равнодушие по отношению к жизни и смерти. Слишком много смертей за такое короткое время он увидел, слишком много раз должно было разорваться сердце, да не разорвалось, значит, суждено ему выжить и сегодня.