Замыкала странную процессию еще одна черная машина. «Мерседес». Из нее вышел Зиверс в черном плаще. К нему тут же подбежал Лингард. Они что-то быстро обсудили, вместе посмотрели на карету, подошли к нам. Зиверс протянул свиток Лингарду, тот поспешно передал его Генриху.

— Иди, отнеси им, — сказал Лингард Генриху, кивнув в сторону кареты. — Скажи, что мы принимаем его условия. Иди, не бойся. Твой друг обеспечит тебе проход.

Проход? Что он назвал проходом? Наверное, он про тот искрящийся защитный тоннель, что я проложил в роще. Он что, понадобится и сейчас?

Генрих взял грамоту и медленно пошел к карете, я двинулся за ним. Надо сказать, что наши занятия с доктором над моим даром не прошли даром. И, извиняюсь за тавтологию, дар свой я применял уже более умело. И когда мы подошли ближе, я почувствовал, что воздух вокруг кареты стал словно плотнее и темнее. И я уже не пытался отодвинуть всю темноту, бороться с ней, а усилием воли выстроил этакий тоннель до двери кареты. Вот по этому тоннелю мы с Генрихом и пошли.

Дверь кареты распахнулась. По задумке каретных дел мастеров выходить из этой кареты следовало посредством лесенки, которая откинулась, едва открылась дверь, но оба белоглазых это дело игнорировали. Сначала на землю спрыгнул Душитель, потом сам Пфайфер. Он был в том же френче, в котором его положили в гроб, но на голове у него теперь был обруч белого металла с вытесненными рунами. Белесые глаза обоих теперь светились с зеленоватым отливом.

— Штрайх, встать на колено и отдай послание, — крикнул Лингард издали.

Генрих обернулся, посмотрел на кричавшего, но на колено вставать не стал. Просто протянул грамоту Пфайферу. Тот грамоту принял и тут же отдал ее Душителю. Судя по всему, он у него был за секретаря. Сам же Пфайфер уставился на Генриха, потом перевел взгляд на меня. Очень хреновые ощущения, словно у тебя в голове копаются. Это как стоматолог во время осмотра возится у тебя во рту своим острым крючком. Не больно еще, но приятного мало. И ожидание, что вот включит сейчас свою бормашинку, и начнется веселуха без анестезии…

И ведь, зараза, лез в самое сокровенное. Говорят, у человека перед смертью вся его жизнь перед глазами проносится, но сейчас мне казалось, что это он мою жизнь, как кино, смотрит. Как открытую книгу читает. И, видимо, увидел то, что его очень удивило. Что пятнадцатилетний пацан перед ним в реальности четвертый десяток разменял, и что может общаться с другими посредством плоской блестящей коробочки, умещавшейся на ладони. Как там в кино было? «А вот это провал, подумал Штирлиц.» Или это из анекдота?