Дух сновидений порадовал меня кошмаром. Лингард стоял перед нами, построенными с винтовками. Он командовал расстрелом. Расстреливать предстояло нам. Мы были расстрельным отделением. Мы должны были стрелять в троих мужчин в белых рубахах. Они стояли у стены известной мне тюрьмы и без страха смотрели на нас.

Я не хотел, не мог стрелять в живых людей. И вспомнил Штирлица. Вот дал бы ему Мюллер пистолет и указал бы на радистку Кэт, стал бы Штирлиц стрелять? Или послал куда подальше, с головой выдав себя? Или чего-нибудь придумал. Писатель Юлиан Семенов на такие штучки был горазд!

Мои размышления прервали какие-то всхлипы.

— Нет. Нет. Щенки не будут лакать горячую кровь, — вдруг забормотал Генрих с соседней койки и всхлипнул. — Щенки не готовы…

Получилось, что дух сновидений Бахр показал мне «сон в руку»! Через день в школу приехал Лингард в новеньком черном мундире с погонами оберштурмбанфюрера. Значит, летал в Берлин, хвалился успехами, его повысили до подполковника. И мне было понятно, за какие достижения. Но очки на нем были те же — темные. И задумка, как оказалось, тоже отнюдь не светлая.

Он явился с утряни, когда мы возвращались с завтрака, чуть ли не ногой открыл дверь особняка и сразу отправился в комнату доктора Баумайстера. И даже мы слышали, что разговор у них был на повышенных тонах. Потом Лингард говорил с доктором Вебером, потом вызвал в свой кабинет Аксельбаума, следом за ним — Феликса Шульца. Снова вернулся к Баумайстеру. И снова говорили они довольно громко. Лингард ему что-то приказывал, а Баумайстер советовал ему катиться куда подальше.

После обеда Аксельбаум велел нам получить винтовки и построиться у автобуса. По всему, нас собрались куда-то везти. Я заметил, что Генрих, вроде немного повеселевший здесь от видов апельсиновых рощ, снова побледнел. И, идя на построение, буквально волочил за собой винтовку.

Лингард закончил промывать доктору Баумайстеру мозги, вышел к нам, осмотрел. Отдельно кивнул Феликсу.

— Ну что, курсанты, готовы делом подтвердить свою верность Германии и Фюреру? — спросил он громко.

Значит, нас действительно, повезут в тюрьму на расстрел, подумал я. Кажется, и Лотар почувствовал, что нас вооружили отнюдь не для того, чтобы посидеть в окопах и понаблюдать за атакой дохлой пехоты. Так затравлено он на меня посмотрел. Стрелять я ни в кого не хотел. И очень не хотел, чтобы стрелял кто-то из тех, с кем я сплю в одной спальне, сижу за одним столом, делю хлеб.

— Не делай этого, — вдруг услышал я громкий голос Генриха. — Не делай.

Я чуть высунулся из строя и посмотрел на Генриха, замыкавшего шеренгу. Но губы его были плотно сжаты, а его голос в моей голове продолжал звучать.