— У нас мало времени, — сказал я на чистом русском. — Вам надо бежать. Из тюрьмы — невозможно. Но через неделю…

Пришло время офигивать летчику. Вот этого он точно не ожидал. Глазищи у него были, что у твоего краба.

— Да кто ты такой? — только и смог вымолвить он.

— Не важно. После расскажу. Если получится. Слушайте. В тюрьме я вам помочь не смогу. Через неделю примерно приезжают журналисты. Я попробую устроить, чтобы пресс-конференция прошла на аэродроме. Если я укажу точное место и время, когда она состоится, вам смогут помочь наши?

Кажется, он еще ничего не понимал, и слово «пресс-конференция» для него ново. Но инфу усвоил. Сразу спросил:

— Какой именно аэродром?

А черт его знает какой, подумал я. Их что, несколько?

— Примерно десять километров от города на юг, около мандариновой рощи. Много немецких самолетов, транспортники и истребители.

— А, это — дальний.

— Там три зенитки, — предупредил я.

— И счетверенный пулемет, — добавил он.

— Как мне передать информацию?

Он задумался, помахал свободной ладонью перед лицом Швабе. Тот упорно смотрел на папиросного горца. Летчик задумался, потом сказал:

— В городе у Золотой башни у моста перед пирсом есть длинная белая стена. Она вся исписана и изрисована. На ней контрабандисты оставляют послания друг другу. Справа от Мадонны следует написать красным кирпичом. Обязательно красным! Seminu — латинскими буквами. Место, день, точное время события. И подписаться внизу 22.

— Ну дата — понятно. А место? По-русски писать?

— Нацарапай «Dalni». Он поймет, что аэродром Дальний.

— Он? Кто он?

— Не важно.

В общем-то, логично. Не сдавать же явку или связника первому попавшемуся. А тут царапки кирпичом на стене. Любой может написать, любой может посмотреть. Знать бы еще, что это за Семин?

— Смотри, если это засада, я тебя на том свете найду, — сурово предупредил летчик.

— Да ладно, не пугай, пуганый. Давай, кури и готовься выкладывать этому мордовороту чистуху. Это нужно. Журналисты прилетят снимать русского летчика, который в этом признался. Остальное — по твоему усмотрению.

Пилот кивнул и потянулся за папиросой. Сказал по-немецки.

— Эй, лейтенант, а прикурить-то дашь?

Швабе мотнул головой, непонимающе посмотрел на летчика. Достал из кармана бензиновую зажигалку, чиркнул, дал летчику прикурить. Обернулся в мою сторону.

— Он готов говорить, — сказал я.

Лингард просмотрел протокол и расплылся в улыбке. Сейчас он был без своих черных очков, и вот эта улыбка с одним белым зрачком как-то даже пугала.

— Я же говорил! Говорил! — восторгался Лингард, потрясая листком, исписанным карандашом. — Я сразу заявлял, что за этим проектом — будущее! Что иной мальчишка с даром стоит гораздо больше, чем дюжина маститых шпионов.