Я крадусь к нему на цыпочках. У меня нет чёрного пояса по джиу-джитсу. Я не умею драться. Моё единственное достижение в спорте — это грамота за участие в областных соревнованиях по шашкам в седьмом классе. Шашкам! А сейчас я хочу напасть на человека, который одной рукой держит на весу мужчину.
«Ника, ты дура, — парирует внутренний голос. — Ты совсем дура. У тебя даже плана нет».
Я хватаю огнетушитель обеими руками. Тяжеленный. Боже, сколько же он весит? Наверное, килограммов пятнадцать. В фильмах же показывают, что он пушинка. Пыхчу, перехватываю поудобнее и начинаю осторожно двигаться по проходу. Хорошо, что он буквально в двух шагах от входа и сильно увлечён тем, что материт бедного Славика. А он, между прочим, в каком-то научном институте работает. В очках ходит.
Моё сердце колотится где-то в горле. Ладони намокают, ноги дрожат, в голове — белый шум. «Ты справишься, Ника. Ты справишься. Баба Тамара тебя пирожками кормила. Ты в долгу».
Половица скрипит под ногами.
Вот же гадство!
И незнакомец резко поворачивается. Я успеваю заметить холодные серые глаза. В них словно нет удивления и страха. Только лёд и, кажется, лёгкое любопытство: что за идиотка сейчас зайдёт с огнетушителем?
— Получи, гад! — зажмуриваюсь и жму на рычаг.
Пена вырывается густой, едкой струёй. Прямо в его лицо. Прямо в эти ледяные глаза. Он кашляет, ругается — отборным матом, который я даже повторять не буду. И отпускает Славу. Я кричу бабе Тамаре, чтобы бежала, но она уже оказывается у выхода. Славка толкает меня в бок, от неожиданности теряю равновесие и падаю прямо на этого незнакомца.
— Ну, что, лапонька, готовься. Ты пиздец, как попала!
Глава 3
Сейчас…
— Как оказалось, эта милая бабушка Тамара была наркоторговкой. Специально к таким наивным дурочкам, как я, подкатывала. Пирожками кормила, чаем поила, под крылышко забирала. Чтобы потом на иглу подсадить или заставить по мелким точкам ворованное перевозить. А Слава совсем ей не сыном оказался, и уж тем более не ученым. Обычный распространитель, который синтезировал эту дрянь в ванной. Из ученой степени у него только то, что он наркоту мог варить.
— Ого, — произносит Олеся. — Что было дальше? Демид тебя отпустил?
— Ага. Отпустил, — фыркаю в ответ. — В прокуратуру.
Я делаю глоток чая из чашки, которую Олеся принесла из своего кабинета. Чашка белая, с тонким золотым ободком и какой-то витиеватой надписью на английском, которую я даже пытаться не буду переводить. Типа: «Любовь не та, что смотрит друг на друга, а та, что смотрит в одном направлении». Или: «Настоящая любовь — это когда тишина не режет уши». Что-то такое, отчего у нормальных людей теплеет в груди, а у меня, циника с огнетушителем, только глаз дёргается.