Не удержавшись, он завалился на спину, начав судорожно дёргать лапками, но я уже был тут как тут. Взмах меча, и я начал рубить его прямо по головогруди, разбрызгивая в разные стороны фиолетовую кровь.
Мерзость превышала все вообразимые понятия, как и вонь, но я лишь сжал зубы, добивая тварь…
И получил в бедро шип. А потом ещё один в грудь. В руку, в другую ногу, в живот… Меня обстреливали как из пулемёта, и пришлось отойти от уже содрогающегося в предсмертных муках обмудка.
В огромной арке, ведущей из зала (не в дыре), показался паук. А потом ещё один, и ещё один, и ещё…
В меня полетели белые сгустки, в которых я наконец распознал паутину, и десятки шипов. Я почему-то не сомневался, что они ядовиты, но сейчас, глядя на эту армию паукообразных, мои мысли были заняты совсем другим.
От количества особей мне как-то поплохело…
* * *
Битва была только в самом разгаре. Шум, крики, стук сотен ножек по каменному полу, недовольный стрёкот десятков обитателей этих пещер — дыхание битвы разносилось по всей пещере, доставая даже до самых дальних уголков.
Туда, в глубину пещер, где, покачиваясь над полом, висело несколько коконов. И лишь один издавал звуки, словно давая понять, что тот, кто внутри, ещё жив.
Девушка. Девушка, ещё юная, как заря, и нежная, словно лепестки лотоса, чья красота уже расцвела, тихо плакала от ужаса и чувства обречённости. В темноте, в окружении тварей, что ползали где-то рядом, находилась она в куда более худшем положении, чем гость, который остервенело пробивал себе выход, позабыв о боли и даже собственном разуме.
Под ней на полу пещеры лежали трупы, истерзанные, разорванные, иссушенные. Повсюду были кости, белые, как камень далёких земель — всё, что осталось не только от тех, кто пытался зайти сюда, но и от многочисленных животных, на которых охотились твари.
Для девушки это было ошибкой. Самой страшной роковой ошибкой идти сюда ради призрачной выгоды и силы. Из пяти человек, что были в её отряде, осталась лишь она одна. И теперь ей ничего не оставалось, кроме как оплакивать свою судьбу, проклиная собственную глупость.
Страх, одиночество, нежелание смириться с тем, что она станет внеочередным обедом, вызывали в ней жалость к самой себе. Она плакала и жалела собственную судьбу. Та, кто подавал надежды подняться над остальными, теперь погибал в полном одиночестве, и никто не узнает, какая бесславная кончина постигла её.
Но сейчас девушка слышала отдалённый гром сражения не на жизнь, а насмерть. Она слышала, как далёкое эхо расходится по туннелям, отражаясь от стен. Было страшно представить, что же там происходит. Она слышала гром и рёв чудовищ, и ей было слишком сложно представить, что же там творится.