Но там действительно оказывается бар, с сигарным запахом, иностранным алкоголем и дымом коромыслом. Девочки, пузатые и не очень посетители, новейшее заморское музло и хех… стриптиз. Красивый и элегантный, надо отметить. Советская школа, в общем.

— Хочешь девчонку? — смеётся Джемо. — Выбирай любую, дарю. А хочешь, всех сразу?

Действительно, смешно. На такое я не куплюсь, даже, если бы был озабочен, такую наживку бы не заглотил. Да и своего добра хватает.

— Спасибо, — качаю я головой и улыбаюсь. — Не мой вариант.

— И пить не будешь? Правда что ли не пьёшь?

Сам он опрокидывает бокальчик виски, заедает оливкой и запаливает сигарету.

— Нет, — усмехаюсь я. — Спорт, сам понимаешь.

— Ну да, точно, ты же своими руками у Вахи двух самых резких лосей завалил. Ломовиков. Он этими торпедами пономарил. Трезвонил везде, короче.

— Надеюсь, оклемаются парни, — пожимаю я плечами.

— Да что им будет, коням таким.

Потом мы едем в катран. Я проигрываю в общей сложности полтинник и заявляю, что это вообще не Лас-Вегас.

В гостиницу я возвращаюсь глубокой ночью, пропахший дымом и представляющий картины сладкой жизни и плодотворной работы на побережье.

Наташка не спит. Она сидит на стуле, подобрав ноги, обняв себя за колени и закутавшись в одеяло. Когда я вхожу, она вскакивает со стула и набирает воздуха в лёгкие, чтобы всё мне высказать, но, резко передумав, демонстративно разворачивается и падает в постель. Она отворачивается к стене и накрывается одеялом с головой.

— Наташ, — говорю я, как ни в чём не бывало, но голос звучит предельно фальшиво.

Да, косяк, не предупредил. По-жлобски вышло, конечно. Что хочу, то и ворочу, а ты сиди и жди. Твоё дело маленькое. Так я, конечно, не думал, я, честно говоря, вообще никак не думал. Только о делах и ни о чём другом.

— Наташ, — снова говорю я и, присаживаясь на постель, кладу руку ей на плечо.

Она дёргается, но не отвечает.

— Ну, Наташ, ты чего…

Она откидывает одеяло и садится. По щекам текут слёзы.

— Ничего! Я что, не человек, по-твоему? Вещь просто, кукла говорящая, декорация бесчувственная? Сейчас приду, сказал, позвоню Новицкой и приду, а сам пропал. Вечером поговорил с бандитами, а ночью ушёл и не вернулся! Это как вообще? Нет, я не спрашиваю, где ты был, я понимаю, у тебя дела, но предупредить можно? Ничего, что я шизаюсь здесь, представляю, как тебя на куски режут, волосы на себе рву?

Она всхлипывает и снова ложится, опять отворачиваясь к стене.

— Наташ, ну прости, — говорю я и снова кладу руку ей на плечо.

Она сбрасывает мою руку и начинает трястись. Плачет. Блин! Ну ёлки. Запрещённый приём. Нет, я понимаю, что это никакой не приём и что она действительно переживала и… Я вздыхаю.