— ГРАААА! — я выпалил очередной сгусток хаоса из «Грюнера».

Боль в моей левой руке достигла апогея, ощущение было такое, будто запястье стало стеклянным и его разбивают на мельчайший песок ударами сотен молотков. Она мешала сосредоточиться, сбивала концентрацию, замедляла процесс.

Но я не мог прекратить стрелять. Если я замедлюсь — Хроника опомнится, контратакует. Если я не прорвусь сейчас — Силар умрет под молотом гиганта, Ярана падет от зеленого клинка.

Я сжал волю в тисках, заставив вращение ядра ускориться до безумных оборотов, игнорируя треск ломающихся магических структур внутри. Давление внутри стало запредельным. Грудная клетка скрипела, ребра угрожающе расходились под кожей, как сломанные зонтики. Казалось, вот-вот лопнет грудная пластина.

Дождевая мана Хроники конденсировалась теперь не зернами, а тонкими, холодными струйками. Белоснежные ручейки кружились внутри оставшихся дымных вихрей, сдавливаемые со всех сторон алой, густой и плотной массой маны Предания.

Я продолжал подталкивать процесс все дальше и дальше, надеясь на чудо, надеясь, что сумею выдержать, что тело, дарованное Маской, выдержит…

Не выдержало.

Ядро не просто перегрузилось. Оно заклинило. Трещины на его стенках расширились, залились странным, нездоровым светом. Давление внутри достигло точки невозврата… и не нашло выхода через плавную трансформацию или контролируемый сброс.

Вместо того чтобы рассеяться, отдав избыток силы для завершения конденсации… ядро взорвалось.

Свет погас. Звук исчез. Боль отступила. На одно невыразимо долгое мгновение я исчез. Существовала лишь точка абсолютной пустоты, тишина после финального аккорда мироздания. Я был нигде. Я был ничем. А потом…

Боль вернулась. Но это была не боль. Каждая молекула моего тела взорвалась изнутри. Я не чувствовал тела. Я был болью. Я был хаосом неконтролируемой маны всех трех уровней — дымчатой серости Сказания, белой текучей холодности Хроники, багровой ярости Предания, — вырвавшейся на свободу из разрушенного сосуда и смешавшейся в безумном вихре разрушения.

Сознание угасало, растворяясь в этом магическом шторме, как сахар в кипятке. Но в этом угасающем разуме вспыхнула безумная, но и гениальная мысль.

Ядро… уничтожено. Сосуд… разбит вдребезги. Но Маска… она же кормила меня, возродила меня. И если она может отдавать ману… почему не может… ЗАБРАТЬ НАЗАД?

Это был не расчет. Это был вопль. Последний, отчаянный жест обреченного. Никаких нормальных выходов не существовало. Только авантюра ценою в то, что от меня осталось.

Я собрал клочья воли — не для управления хаосом, это было невозможно, а для… команды. Приказа Маске. Не мольбы. Императива. Я вцепился мысленными когтями в жгучую пустоту в груди, в эти пылающие золотом линии узора, и из последних сил, со всей яростью и безнадежностью, толкнул внутрь: