Еще только предстоит выяснить, как введение этой новой фигуры женского нежелания и власти в конце Античности изменило символические и моральные традиции римского Средиземноморья. Те, кто объявил ее своим моральным гарантом, обрели новые преимущества в соревновании за гражданскую власть. Однако ее появление подкрепило и притязания на абсолютную моральную чистоту, которые прежняя система призвана была исключить, так что, вероятнее всего, изменились и условия самого соревнования. Еще слишком рано говорить о том, что сможет рассказать нам о конце классического мира тщательный гендерный анализ позднеримских моделей идентичности и власти: данное исследование – всего лишь пролог. Ясно одно: как риторическая фигура девственница – со своей обретенной неоднозначностью и разрушением, привнесенным в прежний язык моралиconcordia , – была менее надежна, чем невеста.

И мы не можем более позволять себе игнорировать такие сложности. В нашем веке уже произошел сдвиг в риторической традиции гендера, не менее глубокий, чем в позднеримский период. Хотя и девственница, и невеста остаются элементами нашего культурного воображения, их символическая функция в укреплении положения женщин как ответственных за создание и поддержание согласия внутри родственной группы все чаще воспринимается западными элитами как унизительная для женщин, что тесно связано с эрозией родственной группы как центральной социальной, экономической и политической единицы. Но одна из наиболее мощных вариаций христианской аскетической героини – героиня, запертая вdomus неправедных родственников-мужчин, – приобретает все большее значение по мере того, как одна часть западного общества отдает предпочтение отдельной личности перед семьей как местом моральной чистоты, в то время как другая часть этого общества, вторя большей части остального мира, прибегает к моральному языку «семейных ценностей» – традиционализму, весьма далекому по духу от традиций римских интеллектуалов, как языческих, так и христианских.

И в постколониальном мировом порядке это явление имеет первостепенную важность. В то время как традиционалистским решениям западных и постколониальных обществ регулярно вменяются обвинения в женоненавистничестве, сами традиционалисты, напротив, используют идеал нежелания – отказ женщин участвовать в общественной жизни – для того, чтобы утвердить свою автономию от западных культурных элит и выразить свое возмущение в их отношении3 . Состязание за право говорить от имени героини, скрытой или запертой в домохозяйстве, становится борьбой за право присвоить себе ее полномочия, обретенные ею как фигурой, подвергшейся несправедливому ущемлению.