обвинение) * . Однако же, используя запоминающуюся деталь (неуточненного) конфликта с Евдоксией в своих повествовательных целях, позднейшие приверженцы Иоанна смогли перенаправить силы идеи о женском влиянии, защитив Иоанна от оговора в неумеренности и превратив памятное обвинение в героическое усилие по укреплению общего блага. Что ощутили все стороны, так это нарративную мощь данного эпизода. Этот случай прекрасно иллюстрирует, с какой легкостью исторические традиции используют красочные, но вводящие в заблуждение детали неизбежного повествовательного элемента встречи героического мужчины с женщиной, особенно когда на кону стоит мужская честь, а значит, и принятие или опровержение того, за что он выступает. Если, в целях дискуссионных, мы предположим, что везде, где упоминается женщина, оценивается характер мужчины – а вместе с ним и то, за что он выступает, – то мы сможем увидеть риторические возможности, которые дает женская точка зрения в литературе, направленной на защиту или ниспровержение таких освященных греко-римских институций, как брак, семья или даже сам город. Поможет такой подход и в понимании широко обсуждаемой особенности античных текстов, которые дошли до нас без явного контекста или авторского замысла: их поразительный акцент на женских персонажах. Мы увидим, что внимание к риторической функции героини в двух группах текстов – античном романе и апокрифических Деяниях апостолов – прольет новый свет на взаимосвязь между этими жанрами. Аналогичным образом мы сможем понять, как гражданская идеология брака, который как минимум тысячелетие служил символическим подкреплением социальной стабильности, уступила место модели потусторонней верности и соответствующему ей идеалу христианского девства.

2. Античный роман

2. Античный роман На Лесбосе охотясь, в роще, нимфам посвященной, зрелище чудесное я увидел, прекраснее всего, что когда-либо видал, картину живописную, повесть о любви. Прекрасна была та роща, деревьями богата, цветами и текучею водой; один родник все деревья и цветы питал. Но еще больше взор радовала картина; являлась она искусства дивным творением, любви изображеньем; так что множество людей, даже чужестранцев, приходили сюда, привлеченные слухом о ней; нимфам они молились, картиной любовались. А на ней можно было вот что увидеть: женщины одни детей рождают, другие их пеленами украшают; дети покинутые, овцы и козы-кормилицы, пастухи-воспитатели, юноша и дева влюбленные, пиратов нападение, врагов вторжение. Много и другого увидел я, и все проникнуто было любовью; и мной, восхищенным, овладело стремленье, с картиной соревнуясь, повесть написать. И, найдя того, кто картину ту мне истолковать сумел, я, много потрудившись, четыре книги написал, в дар Эроту, нимфам и Пану, а всем людям на радость: болящему они на исцеленье, печальному на утешенье, тому, кто любил, напомнят о любви, а кто не любил, того любить научат. Ведь никто любви не избежал и не избегнет, пока есть красота и глаза, чтобы ее видеть. А мне пусть бог даст, разум сохраняя, любовь чужую описать 1 . Благородный охотник, оказавшись у святилища нимф и очарованный его убранством, обращается к местному чичероне, чтобы тот рассказал ему свою историю. Тот одарен настолько, что умел сцены фресок из святилища превратить в настоящую пастораль: пастух и пастушка влюбляются друг в друга, но надежды на брак никакой, пока не раскрывается их высокое происхождение, и теперь уже можно праздновать брачный пир в святилище. Так начинается роман II века нашей эры Лонга Митиленского о Дафнисе и Хлое. Если мы восстановим два ключевых греческих слова в финальной строке вступления, мы увидим, что Лонг дает интересную точку зрения на проблему того, как античная художественная литература отражала или помогала сформировать взгляды на брак: «Мне пусть бог Erōs даст, sōphrosynē сохраняя, любовь чужую описать». Что значило для писателя в самом себе воплотить модель комического, вынужденного самоконтроля, предстать человеком, с наслаждением говорящим о страстях других? Не раз исследователи утверждали, что роман, с его ироническим эротизмом и квазифилософским акцентом на браке героя и героини как партнерстве, представляет собой важный источник социальной и интеллектуальной истории сексуальности римского периода 2 . Отмечалось