и 133‑е письмо, он цитирует высказывание, и снова с одобрением, но уже добавляет: «Некто, переводя эту книгу на латинский язык, хотел украсить ее именем мученика Ксиста, не приняв во внимание того, что во всей книге, которую он разделил на две части, совсем умалчивается об имени Христа и апостолов» 38 . Сами высказывания вполне устраивают Иеронима, но идея того, что пифагорейское сочинение можно принять за изречения мученика, вызывает у него возмущение и побуждает принизить ученую проницательность своего бывшего друга. Когда он характеризует тех, кто читает высказывания, как пьющих «из золотой чаши вавилонской», эта фраза является не столько осуждением «Сентенций Секста», сколько оппортунистическим ходом – Иероним использует обвинение в язычестве как предлог для того, чтобы уличить Руфина в недобросовестности. Роль, которую «Сентенции Секста» сыграли в конце IV века, заслуживает отдельного обсуждения. Позже мы столкнемся с явлением адресованной matronae философской литературы и общей тенденцией приписывать мученикам II и III веков все, что, по мнению авторов, необходимо было донести до женщин. На данный же момент достаточно обратить внимание на парадокс, в соответствии с которым христианские писатели обвиняли друг друга в язычестве, даже несмотря на то, что и сами активно применяли свои познания в римской литературе и философии. И мы не должны позволить обвинениям сокрыть от нас этот факт. В вопросе о браке образованные христиане опирались на различные философские модели, тем удивительнее были моменты, когда они, казалось бы, игнорировали условия и актуальные проблемы письменной культуры. Противостояние между браком и девственностью с большей отчетливостью обозначило разделительную линию между христианскими традиционалистами и христианскими сепаратистами. Сепаратисты обвиняли традиционалистов в двойной лояльности: любая попытка укрепить устоявшийся социальный порядок рассматривалась как предательство христианской чистоты ради личной выгоды. Однако для традиционалистов в сепаратистах не было ничего особенно чистого. Независимо от первоначального запроса на укрепление идентичности и усиление вовлеченности среди верующих, аскетическое движение стало средством, с помощью которого захватила власть фракция, утвердившая в рамках христианского сообщества собственное благочестие в ущерб религиозной терпимости, общему культурному наследию и социальной интеграции язычников, иудеев и христиан.

5. Шепоток порицателей на похоронах Блезиллы

5. Шепоток порицателей на похоронах Блезиллы Он был один из тех людей – и нельзя сказать, чтоб они были самые обыкновенные, – которых мы можем узнать лучше всего, если последуем за ними с рынка, с помоста и с кафедры, войдем с ними в их собственную семью, услышим их голос, которым они говорят молодым и пожилым у их собственного очага, и будем свидетелями рассудительной заботы о ежедневных нуждах ежедневных товарищей, принимающих все их расположение за дело обыкновенное, а не за предмет похвального слова. Такие люди, к счастью, жили в те времена, когда процветали великие злоупотребления, и иногда бывали живыми представителями злоупотреблений. Мысль эта может несколько утешить нас при противоположном факте, что лучше иногда не следовать за большими реформаторами злоупотреблений за порог их домов 1 . Позволим мягкой иронии романа Джордж Элиот сопровождать нас в нашем обращении к старомодным мужчинам и женщинам IV и V веков, которые не смогли найти для себя места в аскетическом движении. Известно о них немного, что вполне понятно, учитывая их непопулярность в среде монахов и монахинь, ответственных за сохранение исторических источников Античности в период Средневековья. Что нам известно о них, так это то, что они, запечатленные в речах их оппонентов, часто бывали представлены в невыгодном свете. И даже археологические находки, которые могли бы выправить предвзятость источников, лишь подтверждают аскетическую критику церкви, слишком уж уютно устроившейся в своих имперских привилегиях. Чтобы проиллюстрировать этот момент, достаточно вспомнить один из самых известных предметов, сохранившихся с конца IV века, – обнаруженный рабочими в 1793 году у подножия Эсквилинского холма в Риме и ныне хранящийся в Британском музее серебряный ларец, подаренный на свадьбу молодой христианской наследнице Проекте около 380 года. Сделанный целиком из серебра и в два фута длиной, ларец, по-видимому, был предназначен для хранения косметики, об этом свидетельствуют тисненые и позолоченные фигурки обнаженной Венеры, сидящей на раковине в окружении купидонов. На краю крышки находятся две надписи. Одна из них – «Секунд и Проекта, живите во Христе!» – увековечивает брак и абсолютно не сочетается с присутствием безусловно языческой Венеры. Вторая надпись более примирительная: «Двадцать два фунта три с половиной унции» 2 . Требуется некоторое воображение, чтобы не усомниться в том, что даритель ларца Проекты имел хоть какое-то представление о том, что значит «жить во Христе». Однако именно