4. Ангел в доме Когда из средины погребальной процессии выносили тебя, впадшую в обморок, народ перешептывался между собою: «не правду ли мы говаривали? Мать жалеет о дочери, доведенной до смерти постами, жалеет о том, что не имела внуков по крайней мере от второго ее брака. Доколе этих противных монахов не выгонят из города, не побьют камнями, не потопят в реках? Они обманули несчастную matrona (матрону). Что она не хочет быть монахиней, видно из того, что ни одна язычница не оплакивала так детей своих» 1 . Такие слова написал выдающийся библеист в утешение вдове-аристократке в связи со смертью ее двадцатилетней дочери от того, что сегодня можно было бы назвать обострением симптомов анорексии. И это письмо стало прелюдией к позору и отъезду из Рима одного из самых блестящих мужей, которых знала латинская церковь. Осенью 384‑го Иероним, автор этого письма, переживал расцвет сил. Он только что вернулся в Рим после продолжительного отсутствия и удостоился беспрецедентных похвал при папском дворе и среди аристократических мирян за свои рвение и ученость. Несколькими месяцами ранее он приступил к поразительно амбициозному проекту – пересмотру и переводу почти все существующей латинской Библии, – результат которого лежит в основе известной нам версии Вульгаты. Смерть Блезиллы, дочери Павлы, его социальной и литературной патронессы и самой близкой подруги, должна бы показаться настоящей семейной трагедией, не меньше. Правда, и не больше. Однако, оглядываясь назад, можно сказать, что именно она становится поворотным моментом, ибо примерно через месяц, 11 декабря 384 года, Дамасий, епископ Рима, также встретил свою смерть. Дамасий, автор ученых поэм о раннехристианских мучениках, текстов, высеченных в камне или выложенных в мозаике многих римских катакомб и базилик, был литературным ментором Иеронима и его заступником. Смерть Дамасия оставила Иеронима уязвимым для стрел тех, кто завидовал его способностям или презирал его смелые устремления, которыми тот добился расположения папского двора. Смерть Блезиллы была повсеместно воспринята как результат неумеренного самоистязания, которую Иероним навязал девушке несмотря на ее слабое здоровье, – ответственность за ее смерть была всецело возложена на него. Для тех, кто считал, что ничего хорошего из Иеронима как фигуры арбитра аскетической строгости среди сенаторских дам (знакомство с которыми по праву должно было быть признано недопустимым для его положения) не выйдет, трагический исход вовсе не был неожиданностью. И года