Эпилог
Оглядываясь назад, можно увидеть, что сам ландшафт античного общества, основанный на отношениях и союзах внутри города, изменился в своих пропорциях, наряду с родством, династией и брачными узами как символом социального согласия. И все же перечисленное остается в поле зрения. Родство и династия по-прежнему являлись центральными элементами социальной структуры Средневековья, важными для крупных монастырей в той же мере, что и для светских правителей. Символическая функция брачного союза, в котором целомудренная женщина привлекает своего мужа к добродетели, продолжает существовать во всем средневековом Средиземноморье и за его пределами, от хазар X века до «священного дома» Реформации в Аугсбурге1 .
Как в таком случае наметить новую топографию? Домохозяйство, законный сексуальный союз и фертильность теперь находятся в тени мистического идеала, который требует от мужчин и женщин думать о себе как о самостоятельных, независимых личностях с духовной судьбой, не зависящей от происхождения. Именно эту идею человеческой идентичности, сведенную к уровню индивидуума, христианство заимствует из античного романа, именно она приводит к интроспективному самосознанию, столь почитаемому в западной традиции. Именно из‑за того, что это постклассическое понятие индивидуума имеет для нас такое грандиозное значение, мы часто не можем понять роль группы и династии в античном понимании2 . Оно же создает и препятствия в изучении гендерных вопросов в Античности, поскольку мы обычно не обращаем внимания на тревоги населения, чье представление о себе связано с воплощением – саморепрезентацией в сообществе, – а представление о сообществе включает не только живых, но и мертвых. Ни один человек Античности, будь то мужчина или женщина, не смог бы даже представить себе, что мы, современные люди, ценим индивидуализм или личную автономию. Отказ от коммуны был жестом в рамках группового сознания.