Я сжала руки.

— Вы — благородный и смелый человек, Дмитрий Александрович. Именно поэтому мне особенно тяжело говорить с вами о том, что произошло сейчас.

— Смею надеяться, ничего непоправимого не произошло.

— Произошло, — сказала я. — Просто вы этого еще не поняли.

— Простите?

Голос оставался ровным, но улыбка стала приклеенной.

— Скажите, Дмитрий Александрович, с какой целью вы привезли дочь в приют?

— Полагаю, вы и сами это поняли. Девочка не ценит того, что имеет. Она бежит из дома так, словно дом — тюрьма. Я хотел, чтобы она увидела, как живут те, у кого нет ни дома, ни отца.

— В назидание, — кивнула я. — И как вы думаете, что увидела Даша? Какие выводы сделала?

— Я надеюсь, именно те, что я и хотел. Что дом не дается всем детям свыше. Что отец не дается всем детям без исключения. Что бывает и хуже.

Пальцы сами сжались сильнее. Ногти впились в кожу — и от этого даже стало легче. Эта боль была маленькая, совсем не такая, что скручивала грудь.

— Именно это вы и показали ей. Что дом — не данность. Что отец — не данность. Что и дом, и свою любовь у нее может отобрать собственный отец, если она будет плохо себя вести.

— Нелепость!

— Дмитрий Александрович, — сказала я. — Вы помните, что сказала ваша дочь десять минут назад?

Он нахмурился.

— Она спросила: «Папенька, а если я снова провинюсь, вы меня сюда не посмотреть, а работать отправите? Или просто пожить?» — напомнила я.

— Дочь моя еще дитя. Она многое понимает превратно.

— Ребенок делает выводы из того, что взрослые ему показывают.

Светская улыбка исчезла окончательно.

— Анна Викторовна, позвольте заметить…

— Нет, Дмитрий Александрович, не позволю. Я знаю, что вы сейчас скажете. Вы желали своей дочери добра — охотно верю. Но мы с вами взрослые люди и оба знаем, куда ведут благие намерения. Я говорю не просто так — я росла…

Я осеклась.

В детдоме. Сначала каждый новый взрослый казался тем самым, кто пришел за тобой. Потом… потом я поняла, что за мной никто не придет. Но если бы тогда привели хорошенькую девочку в богатых домашних одежках и указали ей на меня — вот, смотри, что бывает с плохими детьми?

— Вы хотели, чтобы ваша дочь поняла, что она не ценит. А получилось — показали ей приютских детей, будто ярмарочных медведей. А заодно и то, что…

— Вы росли? — перебил меня он.

Сыщик до мозга костей. Но сейчас он цеплялся за мою оговорку, потому что иначе пришлось бы посмотреть на себя куда внимательней, чем хотелось бы

— Я росла, будучи уверенной, что родителям все равно, что со мной. Я не жалуюсь. Это не предмет для светской беседы. И я не стала бы об этом говорить, если бы сейчас вы не показали своей дочери то же самое.