Как не было и возможности ждать врача.

— Анфиса Петровна, немедленно сюда ножницы и лауданум.

После холеры двухлетней давности Приказ обязал держать его в приюте «от живота», и склянка стояла в шкафу у смотрительницы. Не под замком, что характерно, и к этому я никак не могла привыкнуть. Полноценно обезболивающее начнет действовать минут через двадцать, столько времени у меня вряд ли есть, но это все же лучше, чем вправлять «наживую».

Смотрительница лишних вопросов задавать не стала. Я обернулась к дверям, ведущим в крыло девочек, оттуда уже торчали любопытные головки.

— Клара Павловна, верните воспитанниц к занятиям и пришлите ко мне Глашку, немедленно.

Видимо, в голосе у меня было что-то такое, отчего дверной проем опустел мгновенно. Зато со стороны мальчишек никого не было видно — и это как раз для меня было некстати.

— Лука, кликни Игната, — попросила я.

— Игнат! — ничтоже сумняшеся рявкнул тот, так что у меня в ушах зазвенело, а Петька притих. Отставной унтер-офицер, уже не переучить.

Игнат появился одновременно с Анфисой Петровной и Глашкой.

— Беги за доктором, — велела я. — За Генрихом Иоганновичем. Скажешь, мальчик руку сломал. — Я взяла у смотрительницы лекарство. Наклонилась над Петькой. — Как тебя угораздило?

— С телеги упал, — всхлипнул тот.

— Увидел меня, рванул, решил через телегу сигануть, чтобы я, значит, отстал, и свалился, — пояснил Лука.

Я повернулась к Глашке.

— Беги в ближайшую хозяйственную лавку. Купи пару фунтов мелкого, самого чистого гипса. Скажи, чтобы записали на счет губернаторши.

— Ей не поверят, — вмешалась Анфиса Петровна.

— Напишите записку, я распишусь, — сказала я.

Отмерила нужную дозу лекарства — к счастью, здесь уже додумались до того, чтобы писать их на этикетках. Влила в рот мальчишке.

— Только попробуй плюнь, — пригрозил одновременно с этим Лука.

Тот не выплюнул. Но, проглотив, заревел.

— Горько!

Я взяла ножницы. Петька уставился на меня так, будто я собралась отрезать ему руку.

— Держи, — велела я Луке.

Когда ножницы начали резать рукав, мальчишка разрыдался еще пуще.

— Жаль рубашонку, — вздохнул «дядька».

— Руку жальче, — огрызнулась я. — Рубашку залатать можно.

Под рукавом предплечье изогнулось под углом, которого у живого человека быть не должно. Над выпирающим концом отломка кожа побелела и натянулась.

Кажется, мой запас нецензурных комментариев закончился. Я снова обернулась к смотрительнице.

— Позовите кого-нибудь из старших мальчиков. Покрепче. Держать придется.

— Больно будет? — всхлипнул Петька.

— Будет, — не стала врать я. — Зато потом, как кость вправим, будет легче.