сдерживать эмоции, на слишком любопытного врача. – Это не его дело во что верить. Мы заплатили – он не должен задавать глупые вопросы, – наконец, говорю я. Алена садится на кровати: – Матвей тоже не верит. Тишина повисает густым, тягучим клейстером. Я медленно поворачиваюсь. Лицо Алены белее больничной простыни. – Что. Ты. Сказала. На каждое слово она реагирует как на удар хлыста. Я чувствую, что сердце бешено заколотилось и слова застревают в горле. – Перед отъездом… он спросил… – Алёна запинается, – кто я на самом деле. Громкий треск разрывает воздух: я швыряю флакон духов в стену. Стекло не разлетается на сотни осколков, но запах жасмина заполняет комнату. Крышка от флакона отлетает к окну. – ИДИОТКА! – мой крик заставляет Алену инстинктивно закрыть лицо руками. – Ты не могла просто молчать? Ты не могла просто играть свою роль? Я хватаю сестру за плечи и трясу так, что ее зубы клацнули. – Теперь он будет искать. Спрашивать. Копать! – моя слюна брызнула на лицо сестры. – Ты понимаешь, что ты наделала? Алена вырывается и отползает к изголовью кровати. – Я не виновата! Он сам догадался! Он… – ЗАТКНИСЬ! – я в ярости ударила кулаком по столу. – Если он приедет сюда, а ты опять провалишь наш план, то все кончено. Все! Запомни раз и навсегда – и твоя жизнь тоже! Я тяжело дышу, мои пальцы судорожно сжимаются и разжимаются. Когда я так нервничала в последний раз? Никогда! – С сегодняшнего дня никаких звонков. Ни маме, ни Мишке. Ты здесь больная, ты в изоляции. Поняла? Алена кивает. По ее щекам катятся слезы. Раздается стук в дверь. Я открываю, стараясь загородить собой комнату. – У вас все в порядке? – спрашивает медсестра. – Мне показалось, я слышала шум и крики. – Да, конечно, все в порядке. Неожиданно выпали духи из сумки. Алена… Марина испугалась и вскрикнула. Когда я ухожу, мои каблуки стучат по паркету как пулеметные очереди. У двери я оборачиваюсь: – Я буду звонить три раза в день. Если не возьмешь трубку, считай, что попрощалась с Мишей навсегда. Навещать тоже буду. Ежедневно. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что я сама вздрогнула. Алёна осталась одна. А я отправляюсь в небольшой особняк, скорее даже – коттедж, принадлежащий санаторию. За панорамным окном коттеджа медленно спускаются сумерки, окрашивая сосны в кровавые тона. Где-то там, в Москве, Матвей задает вопросы, на которые нет ответов. Завтра надо взять себя в руки и спросить подробнее, что случилось. Может, ничего страшного. И Алёна просто все напридумывала. Ей все померещилось. Так, есть же