— Ему ты, значит, всё позволяешь, а мне, твоему мужу, хуй с маком⁈ — рычит и снова тянется ко мне. Отъезжаю в кресле, подрываюсь, начиная задыхаться.

— Ещё одно движение, и я пойду к журналистам. Расскажу о нашей семье всё, пусть будущие акционеры решают, брать акции или нет, когда во главе стоит такая мразь!

— Иди, — выплёвывает Платон. Скрещивает руки на груди, приблизиться больше не пытается. — Расскажи, какая ты шлюха, готовая бросить семью ради любовника.

— Ты тоже чистым не останешься.

— Я — мужчина, мне простят.

В этом его правда. Что положено Юпитеру, не положено быку. Подумаешь, налево ходил, с кем не бывает? Ну, беременная любовница, так от ребёнка не отказывается. А я… Моя карьера, моё имя — шлейф потянется такой, что потом годами отмываться. Нам надо просто развестись по-тихому, не провоцировать.

— Поэтому будь хорошей девочкой, не надо никуда съезжать. Я закрою глаза на твою измену, и мы начнём всё сначала.

— Ты реально в это веришь? — от потрясения слов не нахожу. Он непробиваем, до сих пор уверен в том, что вернёт меня. Сколько раз надо сказать, что всё кончено? Когда пришёл в спальню, на миг поверила — искренне раскаивается. Грош цена его «прости».

— Верю. — Платон низко наклоняет голову, протяжно выдыхает, поднимает глаза. — Я люблю тебя, малыш.

Переход от ярости к нежности по щелчку пальца. У него, что, раздвоение личности началось?

— Я не хочу это слышать.

— Придётся, потому что это правда.

— Которая мне не нужна.

— Ты его любишь? — вижу — снова начинает раздражаться. От этих качелей начинает кружиться голова, подкатывает тошнота. Нельзя показывать свою слабость, но ноги почти не держат.

— Это тебя не касается.

Не хочу никого любить. Не хочу доверяться, открываться, чтобы потом протоптались по душе. И всё из-за тебя, Платон. Ты уничтожил всё, что у меня было, и продолжаешь уничтожать. В носу щиплет. Не дождётся, чтобы снова перед ним плакала. Стискиваю зубы, чтобы подбородок не дрожал. Платон смотрит слишком внимательно, наверняка замечает, что довёл.

— В пятницу у отца день рождения, мы должны быть там вдвоём.

— Я буду.

Знаю, что должны — что бы ни творилось за закрытыми дверьми, что бы мы друг другу ни говорили и ни делали, общий бизнес и моё обещание дождаться выпуска акций сковывают.

— Привози сегодня Яшку домой.

— Он останется у мамы. Я — тоже.

Если сейчас что-то скажет, заору во весь голос. Держусь на последних остатках нервов. Платон молчит, но в конце концов смиряется, кивает. Последний взгляд, и уходит. Падаю в кресло, блузка прилипла к коже, вся покрыта ледяным потом. Родной человек теперь пугает до приступов, надо заехать к врачу, попросить успокоительное, иначе целый вечер в его семье попросту не выдержу. Ухожу с работы раньше, чтобы собрать вещи. Не глядя бросаю в чемодан, постоянно прислушиваюсь: пришёл или нет. Находиться здесь невыносимо, даже стены пугают. До мамы доезжаю, как в тумане, только при виде знакомого дома начинает отпускать. Не спешу выходить, сижу, уткнувшись лбом в руль, перевожу дыхание. Ни мама, ни Яшка не должны такой видеть.