Глава 20
Ядвига
Нет большего унижения, чем то, которому подверг Платон. Да, моё тело до сих пор реагирует на него, но душа… Хотел таким образом показать свою власть и мою беспомощность? Доказать что-то себе? Ненавижу. Как я его сейчас ненавижу! Колотит при одном только взгляде.
— Ядвига Яновна, к вам Платон Сергеевич, — в кабинет заглядывает секретарша. Каменею. Киваю — не закатывать же скандал. Нам всё равно надо поговорить, лучше сейчас, чем потом. Входит стремительно, так, что полы пиджака развеваются, но, наткнувшись на мой ледяной взгляд, останавливается в шаге от стола. Подниматься не собираюсь, смотрю исподлобья. Жду.
— Значит, Егор.
По лицу не прочесть, о чём думает. Да, мой любовник обрёл физическое воплощение, каково теперь тебе?
— Думаешь, сможешь к нему уйти и жить долго и счастливо? — Он приближается, внутри всё невольно сжимается, хочется отодвинуться, едва удерживаю себя на месте. Тяжело опираясь о стол, Платон нависает надо мной, и наконец вижу уже знакомую ярость. За маской сдержанности полыхает молниями гроза. Незнакомый страх холодит сердце. Никогда его не боялась, вообще не боялась мужчин. Платон доказал, как легко можно сломать мнимое чувство защищённости и собственных сил.
— Тебя не касается, с кем и как я буду жить после развода, — стараюсь, чтобы голос не дрожал, но бросает в ледяной пот. Приступ паники всё сложнее контролировать.
— Касается, потому что с тобой будет мой сын, — резко говорит он. — Ебись с кем хочешь и как хочешь, но если уйдёшь к нему, Яшку я не отдам.
Не думала, что до этого дойдёт. Что станет бить по больному, наотмашь. Сцепляю руки в замок с силой, от которой белеют пальцы. Начинает бить дрожь, пока не заметная, но я уже знаю, к чему приведёт — к слезам. Столько лет не плакала, а теперь плотину прорвало. Сказывается нервный стресс, постоянное напряжение, в котором теперь живу. Егор и его обещание защиты сейчас слишком далеко, главная угроза передо мной. Только не дать понять, как на самом деле мне страшно!
— У тебя хватает совести манипулировать сыном? — спокойно, ещё спокойнее, пока сердце падает в желудок.
— Думаешь, я буду играть честно? Я же сказал, что не отпущу. — Платон хищно улыбается, резко хватает за щёки и впивается в губы. Страх парализует. Пытаюсь сделать вдох, но лёгкие слиплись. Колотит, долгожданная злоба придаёт сил. Прикусив его язык так, что рот наполняется чужой кровью, отталкиваю и бью со всей дури по щеке. Ладонь печёт, на его коже расползается пятно.
— Не смей! — цежу, зубы отбивают дробь. — Не смей меня трогать!