Наливаю вина, опираюсь о кухонный остров. Какое-то дежавю, но больше между нами нет напряжения. Впервые за всё это время мы просто спокойно обсуждаем будущее, не пытаясь перейти на повышенные. Платон тоже берёт бокал, налив, становится рядом, почти касаясь бедром бедра. Его близость не напрягает, но и не вызывает ничего.

— Представляю, как отец отреагирует, — хмыкает.

— Это не наши проблемы, — возвращаю насмешку. Надо же, умеем ведь как взрослые люди разговаривать.

— Странно, правда? Как легко можно всё разрушить.

Можно сказать, что это он всё разрушил, но ругаться не хочется. Он и так всё прекрасно понимает.

— Странно, — соглашаюсь.

У этого вечера какое-то особенное очарование — когда буря пронеслась над головой, разрушила дом, унесла крышу, а над головой вдруг ясное небо и вера в то, что всё наладится.

— Я вас видел, — внезапно говорит Платон, низко опустив голову. — Сегодня, в твоём офисе.

Так вот в чём причина! На своей шкуре прочувствовал, значит. Я уже давно насладилась плодами мести, злорадства нет. Неловко, конечно, что так получилось. Но мы с Егором тоже хороши: вообще ни о чём не думали. Отлично помню собственные эмоции, когда мужа за изменой застала. Молчу. А что тут добавить?

— Скажи, только честно, как давно это у вас?

— Имеешь в виду: изменяла ли я тебе до того, как узнала о тебе? — вопрос ожидаемый, но всё равно неприятный. Платон, наверное, много об этом думал, когда искал себе оправдания. Сухо усмехаюсь, качаю головой.

— Ничего не было и никогда бы не началось, если бы не ты.

Говорят, в измене всегда виноваты двое, но Платон не завёл любовницу, а просто гулял, как мартовский кот, потому что хочет и может.

— Это был твой выбор, не мой. Думаешь, я мечтала о разводе? О новом мужчине? Нет. Мне всегда хватало того, что имею, и с тобой я была счастлива.

Произносить это физически тяжело. Я будто гвозди в крышку гроба нашего брака забиваю, вот только тот на самом деле давно умер.

— Я должен тебя отпустить, — тихо, глядя в глаза, — но как? Знаю, расслабился. Думал, что ты всегда будешь рядом, никуда не денешься. Не думал о тебе, точнее, перестал. Но, малыш… теперь это не так.

Он берёт за руку, подносит пальцы к губам. Смотрит проникновенно и слишком искренне, чтобы сердце дрогнуло. Сколько бы ни уверяла себя, Платон всё ещё не стал чужим, хотя уже и не родной.

— Раньше надо было это говорить, — мягко освобождаю руку.

— Ты любишь его, да?

— Нет, Платон. Я больше не люблю тебя.

Как давно жизнь покатилась по инерции? Я ведь долго закрывала глаза, подозревая Платона. Просто было удобно, не хотелось ничего менять, так что во многом сама хороша. Надо было раньше заканчивать, а мы продолжали друг друга обманывать.