Я остановился, выругался про себя и обернулся. Улица Юбилейная после вчерашней ночи выглядела почти обыкновенно, но это «почти» било по глазам сильнее любой явной разрухи: на утоптанном снегу у подъезда темнели бурые разводы, под стеной дома валялись осколки стекла, на стене возле двери темнели дырки от пуль.
Над крышами разливался бледный февральский дневной свет, мороз уже не был ночным, звериным, вцепляющимся зубами в лицо, но всё равно держал город в жестких ладонях, заставляя прохожих прятать подбородки в воротники и идти быстрее.
«Шкода», присыпанная мелкой снежной крупой, синяя, угловатая, с простым деревянным кузовом и невысокой кабиной, казалась не автомобилем, а еще одним объектом этого выморочного городского пейзажа, случайно забытым после бегства прежних хозяев. Я подошёл, закинул в кузов сумку с вещами, открыл дверцу кабины, положил ладонь на холодный руль и зачем-то провёл пальцами по потрескавшемуся ободу, словно проверяя, настоящая ли машина и не превратилась ли она за ночь в ещё одну улику.
В кабине пахло старым бензином, промёрзшей кожей, железом и чуть-чуть пылью, хотя откуда в феврале бралась пыль, я бы объяснить не взялся. Я сел на холодное сиденье, прикрыл дверцу, повернул ключ зажигания, нажал кнопку стартера, но двигатель, вместо того чтобы ожить, тяжело провернулся пару раз, будто под капотом не поршни двигались, а кто-то ворочал застывшие жернова. Я повторно нажал кнопку — раздалось сухое вжикание, мотор на мгновение схватил, от чего машина дернулась всем корпусом, и заглох. Я подождал несколько секунд, прислушиваясь к собственному раздражению, снова запустил стартер, но тот уже крутил заметно ленивее, с надрывом, и я убрал руку, не желая окончательно посадить аккумулятор.
— Ну, давай, красавица, — негромко сказал я по-русски, обращаясь к машине. — Мы с тобой оба не выспались, но работу всё равно надо делать.
Я вылез из кабины, поднял капот и несколько секунд смотрел на мотор, прикидывая, что именно можно сделать без тёплого гаража и инструментов. За ночь машина промёрзла насквозь, масло загустело, бензин плохо испарялся, аккумулятор, скорее всего, тоже не испытывал восторга от минусовой температуры, и требовать от старой «Шкоды», чтобы она завелась с первого пинка, было примерно так же разумно, как требовать от раненого Валуева немедленно вскочить с госпитальной койки и плясать фокстрот.
Я проверил бензокран, затем нащупал рычажок ручной подкачки на бензонасосе и несколько раз качнул, пока не почувствовал, что топливо пошло увереннее. Металл жег пальцы даже через перчатки, и я с неожиданной тоской вспомнил гаражи моего детства, запах минерального масла «М6», матерящихся автолюбителей, и дедовские советы насчёт холодного запуска, которые когда-то казались скучной житейской чепухой, а теперь внезапно стали частью военной подготовки.