Пусковую рукоятку, так называемый «кривой стартер», я нашёл за сиденьем, вставил в храповик и сначала провернул двигатель без зажигания, осторожно, не обхватывая ручку большим пальцем, потому что обратный удар мог сломать кисть. Мотор сопротивлялся, словно внутри вместо масла залили холодный мёд, но после третьего оборота движение пошло легче. Я вернулся в кабину, полностью вытянул подсос, включил зажигание, снова выбрался наружу, взялся за рукоятку и потянул её вверх всем корпусом, чувствуя, как под сапогами хрустит намерзший снег.

Двигатель плюнул, дёрнулся, кашлянул, потом вдруг фыркнул уже почти живо. Я сделал ещё один рывок, рукоятка пошла тяжелее, под капотом что-то сердито рявкнуло, и мотор наконец заработал, сначала неровно, с провалами, с черным дымком из выхлопной трубы, потом увереннее, набирая обороты. Я вынул рукоятку, опустил капот и сел в кабину, не торопясь убирать подсос, давая мотору прогреться и прислушиваясь к каждому перебою, потому что заглохнуть посреди улицы мне сейчас не хотелось совершенно.

Когда стрелка температуры поползла вверх, а мотор перестал чихать, я осторожно тронулся с места. Колёса провернулись на утоптанном снегу, пикап чуть повело задом, но затем шины зацепились, и «Шкода» нехотя покатила вдоль Юбилейной, оставляя позади дом с выбитыми стёклами, кровь на снегу, и мои подозрения насчет Лотты, которые уже невозможно было засунуть обратно в голову и сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

До новой квартиры было относительно недалеко, но я выбрал не самый прямой путь, объехал соседний квартал, глядя в зеркальце, насколько позволяла тряска и мутноватое стекло. Отмечая вокруг обычную городскую жизнь: солдат и офицеров, женщину с санками, фельджандармов на углу, подводу с мешками. Но никого, кто держался бы за пикапом достаточно уверенно, чтобы превратиться из случайного прохожего в хвост, так и не обнаружил.

Новая квартира располагалась в доме приличнее прежнего, хотя «приличнее» в оккупированном Минске было словом относительным. Здание, построенное до войны для советских служащих и инженеров, стояло на тихой улице, где снег чистили чаще, чем на Юбилейной. Подъезд оказался просторнее, с широкими ступенями, свежей масляной краской на стенах и запахом выпечки и жареного бекона.

Я поставил «Шкоду» у тротуара, забрал сумку из кузова, и поднялся наверх, считая ступени и одновременно отмечая всё, что могло понадобиться человеку, не доверяющему ни домам, ни лестницам, ни людям за дверями. Первый этаж имел выход во двор через чёрный ход, на втором было широкое окно на лестничной площадке, откуда, если выбить раму, можно было попасть на козырёк, третий выглядел неудобнее, потому что с него прыгать вниз уже неприятно, а вверх, на чердак, вела узкая дверь с простеньким замком. Наша новая квартира находилась на втором, и это было лучше, чем могло быть: не слишком низко, чтобы к окнам легко подобрались с улицы, и не слишком высоко, чтобы в случае беды оставаться в ловушке.