До свадьбы дожить надо, — уныло заметил Вацлав Капуста.
— Вацек, а ты почему не женат? Годов уж много, а ты все холостой, чтобы девушкам все слезы по тебе выплакать? — «тактичный» Иосиф Самуилович даже не подумал, что лезет человеку в душу.
Но Вацлав ответил:
— Не встретил еще такую, какой моя мать была. У них с отцом как было? Увидел — и на всю жизнь. Я как такую вижу — сразу женюсь.
И он тихо запел, я даже не сразу понял — на белорусском или на польском? Все-таки на белорусском:
— Чаму ж ты, мой Божа, так свет падзяліўНяроўна?
Няма ў ім спакою.Багатаму зранку калышаш дзяцей,
Да беднага — ані нагою.
Куды нам падзецца, дзе ўцехі шукаць?
Наўкола ні друга, ні брата.
Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:
Яна — праваслаўная, я — каталік.
Ды скажуць у вёсцы і пан, і мужык:
Яна — праваслаўная, я — каталік.
— У моих батьков так было. Он даже в её сторону смотреть не должен был,а вот, полюбил. А мать на все запреты плюнула, да убегом с ним ушла, — поведал Вацек, прежде чем начать следующий куплет:
— Нібыта спачыў старажытны праклён
На вузкіх бацькоўскіх палосках.
Глянь — цягнуцца бедныя нашы шнуры
Ад лесу да самае вёскі.
I доля адна і нядоля адна
Ўва ўсіх — не мінае нікога.
Ды знаюць у вёсцы і пан, і мужык:
Яна — праваслаўная, я — каталік…
— Сейчас проще. Пошел в ЗАГС, расписался, — заметил дядя Ёся. — Не делят людей по вере, чинам, статусам.
И, будто в ответ на слова старого настройщика, Капуста спел:
— Навошта ты бедны народ падзяліў
На рускіх і польскіх, мой Божа?
Учыні якісь цуд, бо на гэтай зямлі
Нішто нам з ёй не дапаможа.
Яна без мяне, а ні я без яе
Гадзіны пражыць не зможам…
Все-таки Вацлаву грустные песни удаются лучше, чем веселые куплеты, так думал, слушая его.— Хорошая песня, — тихо сказал я, когда он закончил петь.
— А годзина — это год?
— Годзина — это час, — грустно ответил мне Вацлав. — По-белорусски.
— Да уж, сейчас год как час пролетает, — Михалыч давно остановил автобус, вышел из кабины в салон, и они с дядей Ёсей сейчас готовили на печурке нехитрую еду. — А ты, Коля, спел бы что-нибудь такое, вот чтобы не для зала — для души? — попросил меня шофер.
Не стал отказывать, взял гитару, легко перебрал струны.
— Мне вчера приснилось, что в палате, с полночи до самого утра, стоя на коленях, у кровати, о бойце молилась медсестра. О чужом молилась, как о брате, как за сына молится отец, женщина молилась о солдате, а врачи шептались, не жилец, — пел я.
Михалыч позабыл о еде, сел на соседнее сиденье, уперся рукой в спинку и положил голову на руку. Смотрел вроде бы на меня и, в то же время, куда-то сквозь.