Здесь на неизведанном пути
Ждут замысловатые сюжеты…
Пел от всего сердца, всей душой, казалось, что в этих словах, которые в той, другой моей жизни будут написаны только в середине семидесятых, собраны все чаяния всех советских людей. И мои тоже…
— Ты поверь, что здесь, издалека
Многое теряется из виду.
Тают грозовые облака,
Кажутся нелепыми обиды.
Надо только выучиться ждать,
Надо быть спокойным и упрямым,
Чтоб порой от жизни получать
Радости скупые телеграммы…
Припев пел с некоторой грустинкой, о доме действительно вспоминал с тихой тоской…
Надежда — мой компас земной,
А удача — награда за смелость.
А песни довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось.
Перед следующим куплетом случайно глянул в сторону кулис. Утесов, заметив мой взгляд, показал большой палец.
— И забыть по-прежнему нельзя
Всё, что мы когда-то не допели.
Милые, усталые глаза,
Синие московские метели.
Снова между нами города,
Жизнь нас разлучает, как и прежде.
В небе незнакомая звезда
Светит словно памятник надежде…
Зал взорвался аплодисментами. Утесов объявил следующего исполнителя и на сцену вышла Зинаида Ованесовна в концертном черном платье с большой брошью у декольте. Пока она исполняла «Грустные ивы», Утесов, по-свойски положив руку мне на плечо, склонился ко мне и сказал:
— Специально поставил вас первым номером. Публика всегда лучше запоминает тех, кто выступает первыми, и тех, кто завершает концерт. Ну, завершать буду я, так уж получилось, — он лукаво ухмыльнулся. — Но вот что я имею тебе сказать, — произнес он тем же самым тоном, которым обычно говорил дядя Ёся, — с такими песнями вас забыть невозможно, хоть в начале концерта, хоть в середине, а хоть и после него…
Третий сюрприз ждал меня после концерта, но вот приятный или нет — не знаю. Ко мне подошел человек в штатском и произнес:
— Николай Шестаков? Пройдёмте со мной.
Глава 2
О том, что Аллилуеву, жену Сталина, звали Надеждой, я вспомнил, только поднимаясь на второй этаж, где были расположены входы в ложи. Что-то раньше об этом я даже не подумал, просто вышел на сцену и спел хорошую, правильную песню, просто не стал противиться порыву. А подумать надо было: знаю же, что в это время и за меньшее отправляются на север — ёлки валить.
Вслед за чекистом в сером костюме я вошел в небольшой тамбур, где сидела охрана товарища Сталина. Налево был вход непосредственно в ложу, направо — в комнату отдыха.
Товарищ в сером костюме кивнул чекистам, приветствуя их, постучал в дверь, толкнул её и жестом пригласил меня войти в комнату отдыха. Потом закрыл за мной дверь, сам оставшись снаружи. Напротив входа стоял товарищ Сталин, за его спиной блестело пенсне плотного мужчины, в котором я без труда узнал Берию. Лаврентий Павлович оказался точно таким, как на фотографиях: лицо не эмоциональное, взгляд вроде бы рассеянный, мимика скудная. Он посмотрел на меня так холодно, что я невольно почувствовал озноб. Причин бояться его у меня не было, но энергетика у этого человека была настолько тяжелой, что ощущалась, как говорится, кожей.